Книга Греха
Шрифт:
Не знаю, сколько времени длилась эта сюрреалистическая операция. Мне кажется, что время, как и я, растаяли, словно на знаменитой картине Дали.
Когда я был ребёнком, то боялся сдавать кровь из пальца. Меня колотило лишь от одного её вида. Теперь я наблюдаю, как одна незнакомка вырезает клитор другой. Пути Господни неисповедимы. Впрочем, Господни ли это пути?
Инна кидает нечто крошечное в алюминиевую миску. Я возвращаюсь в реальность.
— Это он? — хрипит Нина.
— Да, — Инна спокойна.
— У
— Слушаю, — говорит Инна.
Нина делает глубокий вдох и чётко, с расстановкой, словно читая по слогам, произносит:
— Я хочу его съесть, пропустить через себя и переработать в дерьмо. Не спрашивайте для чего. Это древний принцип, ритуал. Если говорить просто, то зло должно обратиться в дерьмо. Так я могу очиститься. Только так.
— Кстати, у туземцев существует поверье, что, съев определённую часть человека, можно унаследовать черту его характера, определённое качество. Интересно, что можно обрести, если съесть клитор? — говорит Инна.
— Мне не интересно, — безапелляционно заявляю я.
Нина кидает клитор в рот и начинает жевать. Мои чувства обостряются. Я явственно слышу, как челюсти пережёвывают пищу. Слышу чудовищное чавканье. Слышу, как работает гортань, и выделяется желудочный сок.
В этой какофонии фантасмагорических звуков я едва могу уловить голос, который непрерывно бубнит мне:
— Это сон, это дурной сон.
Глава седьмая
I
В проёме двери стоит мой палач. Тёмные очки скрывают глаза, в которых я мог бы прочесть приговор.
— Не слишком ты приветлив к гостям, — морщится Юля, — пригласишь войти?
Я отхожу от двери, давая понять, что она может зайти. Юля снимает туфли на высоком каблуке и озирается по сторонам.
— Тапочек нет, — читаю её мысли.
Юля проходит в мою единственную комнату. Смотрит на батарею пустых пивных, водочных и винных бутылок, выстроившихся у стен.
— Ты умеешь принимать гостей, — язвит она.
— «Мне приятно делать гостям приятно, но какая часть слова «уйди» тебе не понятна», — отвечаю я цитатой из БГ.
Она закашливается тем же старческим смехом. Мне нужно заручиться её молчанием, а для начала узнать цель визита. Я откупориваю бутылку с крепленым вином. Разливаю его в бокалы. Протягиваю один Юле. Она делает маленький, боязливый глоток и усаживается на диван. Мне хочется выгнать её вон, но я слишком зависим от неё сейчас, а потому говорю:
— И всё же, что ты хочешь?
— Помнишь сказку о Золушке?
— Конечно.
— В двенадцать часов тыква превращается в карету.
— И?
— У меня дома ты сравнил себя с тыквой, высохшей и пустой. Тыквой с Хэллоуина. Так вот, — она потягивается
— Для этого нужна добрая фея, — замечаю я, делая глоток из бутылки с вином.
— Она перед тобой, — Юля проводит по себе ладонями. — И тыква может стать прекрасной каретой. Достаточно просто захотеть, а я подскажу способ.
— Уверен, он связан с кровью? — говорю я.
— Да, — соглашается она. — Забавно, но ведь именно мы позитивны. Те, у кого вирус. Вы отрицательны. Интересная игра слов, так?
— Не более чем слов.
Всё та же игра в кошки-мышки. И я знаю, кто сегодня мышка. Кошка же весьма опасна — у неё разновидность бешенства. Ей просто достаточно сделать цап, и мышка мертва. Но кошка просто играется с жертвой, доводя её до исступления ожиданием трагической развязки. Кошка мяукает:
— Почему нет? Мне важно понять.
— Разве? — во мне полно скепсиса.
— Иначе бы я не пришла сюда. Ведь я могла просто рассказать всем, так? Ты, твоя семья, друзья — все бы получили свою порцию. Но я молчала, потому что захотела понять, почему ты отказываешься от бесценного дара.
— Разве смерть может быть даром?
— Но ты можешь и выжить, стать особенным.
— Здесь все считают себя особенными, и больше всех те, кто наиболее зауряден.
Ей действительно интересно. Это видно по блеску её васильковых глаз, по напряжённому лицу. Она ждёт объяснений. И если это мой шанс, шанс на краткую передышку, я должен воспользоваться им. Мои слова отчётливо разносятся по комнате:
— Я безумен, не спорю, но моё безумие не должно вредить тем, кто рядом. Тыква высохла и опустела, внутри её полыхает адский огонь, но если есть путь спасения, то он в глазах, сердцах, душах близких людей. Даже если мёртв я, то не хочу уносить их в могилу. Там место только на одного.
Юля выплёскивает слова вместе со слюной:
— Посмотри на них! Они живут лишь ради наслаждения. Им плевать на Бога. Им хочется веселиться, но они боятся. Вечером смеёшься — утром будешь плакать. Знаешь эту поговорку? Скажи им, этим веселящимся трупам: делайте, что хотите, рай открыт для всех! Дозволено всё. Среди них воцарится повсеместное служение порокам!
— Не спорю, без ада не было бы и рая. Вера некоторых во многом основана на страхе. Это факт. Но есть то, что нас отличает. Меня и тебя.
— И что же? — любопытствует она.
— Любовь к ближнему.
— И в чём же она?
— В том, чтобы мерить людей той же системой, что и самого себя. — Говорю я. — Никто не давал вам право решать за других. Я пробовал получить его, но для меня это слишком тяжёлая ноша. Вы же, — я направляю на неё горлышко бутылки, — берёте на себя слишком много.