Кладезь бездны

Медведевич Ксения Павловна

– Ты знаешь, что случилось с Куфой, о ибн аль-Хусайн?
– спокойно спросил Абу-аль-Хайр и протянул руку со стаканом гулямчонку - наливай, мол, опять.

Поджав пухлые губки и покосившись на сидящих, мальчик в щегольской шапочке плеснул вина.

Четки замерли в руке Тахира. Парс поднял тяжелый взгляд. В скачущем свете было хорошо заметно, как набрякли подглазья и углубились морщины - похоже, ибн аль-Хусайн в последнее время много пил и мало спал.

Они в вазиром некоторое время смотрели друг на друга. Абу-аль-Хайр - поверх

края стакана, который выхлебал, как и предыдущий, в несколько жадных глотков.

Тахир с резким стуком ссыпал четки в ладонь и тихо приказал:

– Оставьте нас.

Люди принялись переглядываться.

– Оставьте нас!
– рявкнул парс, и все быстро зашебуршались на подушках.

Мальчик в шапочке с павлиньим пером выплыл из шатра последним - все так же обиженно поджимая густо напомаженные губы.

Когда за пологами стихли шарканье и перешептывания, Тахир выдавил:

– Я догадываюсь.

– Ты не догадываешься, - жестко бросил Абу-аль-Хайр.

– Моя бабка - из Нисы, - усмехнулся парс.

И резко налил себе из кувшинчика. Вино ударилось о дно пиалы, плеснуло и залило ковер. Красная лужица закачалась в белой фарфоровой чашке. Тахир тем же жестом обтер подбородок - длинных усов и окладистой бороды он почему-то не носил - поднял локоть и лихо заглотил содержимое пиалы. Сморщился, снова обтерся рукавом. И мрачно продолжил:

– "Не мучить, не калечить, не щадить". Я правильно догадался?

– Из Нисы?..
– непонимающе нахмурился вазир.

– Из старой Нисы, - усмехнулся Тахир, подцепил из плошки и бросил в рот пригоршню сушеного гороха.

Прожевав, пояснил:

– Бабка пережила осаду и штурм города. Одна из семьи. Выползла из города по водяным трубам. В поля. Там ее поймали работорговцы. Дед рассказывал, что купил ее маленькой девочкой. Она долго не разговаривала, все думали, немая. Но потом разговорилась, конечно. А про Нису рассказала только пару лет назад. Долго не решалась пуститься в воспоминания, почти шестьдесят годков...

– Понятно, - пробормотал Абу-аль-Хайр.
– Тогда ты все знаешь.

– Угу, - кивнул Тахир и закинул в рот еще горошин.

– В городе остались в живых только четыре семьи моих агентов, - потер лоб вазир барида.
– Они показали пайцзу. Нет, вру. Не только они. Нерегиль почему-то приказал пощадить и отослать в Медину нескольких юношей приятной наружности. В какой-то дом в квартале аль-Барзахи. Приказал людям, которые должны были доставить подарок, выгнать из дома какого-то Лайса и передать троих невольников госпоже. Сказал: мол, пусть сама выбирает. Джунгары пригнали, конечно, не троих, а больше. А потом все веселились, отбирая из целой толпы троих... счастливцев, наверное... даже не знаю, как их назвать...

В кувшинчике кончилось вино.

Абу-аль-Хайр повертел стеклянный пузатый стаканчик - обычно из него пили чай - и сказал:

– Нерегиль велел передать, чтобы ты ждал его под Масабаданом.

Тахир глубоко

вздохнул и протер кулаками запавшие, в красных прожилках глаза:

– Это правда, что двое сумеречных тварей, которых я приказал обезглавить, живы и рвут правоверных?

– Увы, но Всевышний попустил и это, о ибн аль-Хусайн.

– Всевышний много чего попустил в последнее время...
– пробормотал парс, оглядываясь в поисках нового кувшина с вином.

– Не буду скрывать, - мрачно заметил вазир.
– Меамори и Иэмаса бросали кости на то, кому достанется твое сердце, а кому печень.

– Мразь, - пробормотал Тахир, выуживая из-за подушек еще один запечатанный глиняный кувшин.
– Все крови нашей не напьются, сволочи...

Абу-аль-Хайр осуждающе покачал головой:

– Ты поддался гневу, о ибн аль-Хусайн. Их жизни тебе были не дозволены, зачем ты покусился на них?

Тахир хмыкнул, смерил вазира взглядом воспаленных, кровью налитых глаз - и вдруг рассмеялся:

– Да ты вовсе ничего знаешь!

Абу-аль-Хайр нахмурился и завозился на ковре. Парс отсмеялся и неожиданно мрачно проговорил:

– В ту... ночь... сумеречники как с цепи сорвались. Выли, голосили, заводили такие рулады, что кошки бы обзавидовались. И бросались на людей. Началось с того, что разорвали горло одному из наших. За что, никто так и не понял. Сумеречники верещали, что якобы мы кого-то бросили умирать на площади. Началась драка. Серьезная такая, со смертоубийствами. Им, похоже, все равно, кого рвать было, лишь бы кровь человеческая текла. Гулямчонка убили. Мальчишке десяти лет еще не было. А они - сердце выдрали. Слышь, Абу-аль-Хайр, - тут Тахир наклонился через скатерть и блюда с пахлавой прямо к лицу вазира.
– Ребенка убили. От груди одни ошметки остались. Кровавые...

Вазир сглотнул и отвел взгляд.

– Я сказал: наказание наложу по ихним, сумеречным правилам. Казнят командиров, - жестко подвел итог Тахир, откидываясь на подушки. И добавил: - Или всех сумеречников пущу под нож. Они, кстати, не возражали. Оба - и Меамори, и Иэмаса - сдались без звука.

После этих слов оба долго молчали.

Потом Тахир шумно вздохнул, со скрежетом обнажил кинжал и, морщась и ругаясь сквозь зубы, принялся вскрывать сургучную пробку кувшина.

Булькнув в подставленный стаканчик и себе в пиалу, парс еще раз вздохнул - и снова опрокинул в себя густую малиновую влагу.

Вазир пригубил небольшим глотком.

– Я не могу идти к Масабадану, - вдруг сказал Тахир.

– Что?
– опешил Абу-аль-Хайр.
– Да он тебя...

Парс безнадежно отмахнулся:

– Знаю. На требуху пустит.

– Но...

– Я все равно не жилец, - красные воспаленные глаза снова уставились Абу-аль-Хайру в переносицу.

Вино Тахира не брало - видимо, парс пил давно и не прекращая.

– А так... хоть дети жить будут...

Начальник тайной стражи наклонился и прищурился: