КиберШторм

Мэтер Мэттью

Температура здесь почти не отличалась от улицы, и с каждым выдохом перед нами повисали облачка пара. Левая рука Чака висела на перевязи, а правой он помогал себе подниматься, хватаясь за перила.

— На улице полтора метра снега. Уверен, нам хватит напиться.

— Исследователи в Арктике страдали от жажды не меньше, чем в Сахаре, — ответил Чак. — Снег сперва нужно растопить, на это нужно тепло. Если просто есть его, он понизит температуру тела и может вызвать колики, что само по себе уже опасно. Диарея и обезвоживание

такие же враги, как и холод.

Я поднялся на несколько ступенек. Ладно с питьевой водой, но как нам следить за своей гигиеной, принимать ванную?

И ведь Чак остался здесь по моей вине.

— Может нам тоже стоит уйти? Всей компанией пойти в пункт эвакуации?

За исключением нашего этажа, дом был пуст. Все наши соседи и беженцы, которых мы приняли, остались здесь, только потому, что мы остались, и у нас был генератор и обогреватели.

Возможно, мы совершили огромную ошибку.

Наши запасы еды не были рассчитаны на тридцать человек. Я вдруг осознал, что к «беженцам» причислил и соседей с других этажей.

— Люку до сих пор нехорошо, а Эллароза ещё слишком мала для такого путешествия. Боюсь, в эвакуационных центрах сейчас настоящий хаос. На себе генератор и все припасы мы не утащим, а если встрянем где-нибудь на полпути… у нас будут серьёзные проблемы.

Мы продолжали подниматься, и я вслушался в размеренный стук шагов. За последние два дня я раз двадцать поднимался по этой лестнице. Мда, меня заставить заниматься может только бедствие мирового масштаба. Я, несмотря ни на что, улыбнулся.

Мы поднялись на шестой этаж. Перед дверью Чак повернулся ко мне.

— Мы с тобой, Майк, отвечаем за других. И мы их не подведём, что бы ни случилось. Я могу на тебя положиться?

Я глубоко вздохнул и кивнул.

— Можешь.

Чак потянулся к ручке двери, но не успел он её коснуться, как дверь распахнулась, и Чак едва не полетел вниз.

В проёме появился Тони.

— Чёрт побери, — крикнул Чак, — нельзя что ли поосторожней?!

— В Пресвитерианской… — задыхаясь, выговорил Тони, — там добровольцы нужны, по радио передали.

Мы смотрели на него, не понимая о чём речь.

— Больница рядом с нами. Люди умирают.

20:00

— Продолжайте вентиляцию.

Лестница в больнице вела в ад. В коридорах лежали носилки с неподвижными людьми, в аварийном освещении блестели частоколы стоек с пакетами крови, от которых тянулись трубки к венам. Редкие светильники едва разгоняли темноту, в ней раздавались крики, кто-то толкался, мелькали фонарики: у кого в руках, у кого на лбу, все страшно спешили — вниз по лестнице и наружу, на убийственный холод.

Я отчаянно пытался не отстать и, мчась по ступенькам, удерживал пальцами голубой пластиковый пузырь — респиратор — надо ртом и носом младенца. Каждые пять секунд я сжимал грушу и давал ему глоток воздуха.

Ребёнок был из отделения для новорожденных, родился прошлой ночью — на пять недель раньше срока. Где был отец? Что случилось с матерью?

Младенца держала медсестра, и мы вместе бежали так быстро, как только могли. Наконец, первый этаж, скорее к выходу.

— Куда его сейчас отвезут? — спросил я сестру.

Она сосредоточенно смотрела прямо перед собой.

— Не знаю. Я слышала, в Мэдисон-сквер-гарден есть всё необходимое.

Мы прошли через двойные двери и ждали в тамбуре рядом с каталкой, когда у входа развернётся скорая. Пожилой мужчина на каталке смотрел на меня, обхватив себя руками, и что-то пытался сказать.

Я глядел на него, не понимая ни слова.

— Я возьму.

Я разжал пальцы и отдал респиратор полицейскому. Сегодня снег убирали только на нескольких главных улицах Нью-Йорка, и, слава Богу, Пресвитерианская больница была всего в квартале от расчищенной Шестой авеню. Я видел небольшой участок дороги там, где массивный сугроб раскопали, чтобы освободить проезд к больнице. По улице сновали полицейские машины, скорые и обычные автомобили.

Сестра и полицейский пошли к машине, а я остался стоять на крыльце. Мимо меня двигался нескончаемый поток людей. Только тут я заметил, что на сестре была только форма, и побежал к ней, на ходу снимая парку. Я накинул её сестре на плечи и побежал обратно в вестибюль, дрожа от холода.

Всё время, пока мы бежали вниз, и я смотрел на этого малыша, я думал о Лорен. Мне казалось, что этот младенец в руках медсестры был моим ещё нерождённым ребёнком. Я едва сдерживал слёзы и жадно хватал воздух.

— Вы как, в порядке?

Это был другой полицейский. Я глубоко вздохнул и кивнул.

— Нам нужен кто-нибудь, чтобы перевезти пациентов на Пенсильванский вокзал. Сможете помочь?

Я не был уверен, но всё равно кивнул.

— Вы без куртки?

— Я отдал её сестре, — сказал я и махнул в сторону улицы.

Он указал мне на коробку около входа.

— Возьмите что-нибудь из забытых вещей и выходите. На улице вам скажут, что делать.

Минуту спустя я брёл по Шестой авеню в полинявшем красном пальто с грязными белыми оборками на рукавах и толкал перед собой каталку. На руках у меня были серые шерстяные варежки.

Перчатки Чака я оставил в карманах парки.

Пальто было мне на несколько размеров меньше и явно было сшито на женщину. Я с трудом застегнул молнию на животе. Выглядел я в нём, как розовая сосиска.

Если в больнице стояла сумасшедшая, маниакальная атмосфера, то снаружи царил сюрреалистический покой. Темноту ночи нарушали только огни машин, перевозивших больных.

Мимо меня промчалась скорая и высветила на мгновение нашу странную процессию бредущих сквозь снег людей с каталками.