Кэш
Шрифт:
Скрученные дубы и платаны образуют над дорогой живой шатёр, даря столь необходимую тень. Я въезжаю на большой холм, и справа разверзается каньон.
Воздух застывает в лёгких.
Я смотрю на пастбища, леса, зелёную ленту далёкой реки.
— Ух ты… — выдыхаю я.
Я точно не помню, чтобы ранчо было таким красивым. Хотя в последний раз я видела его, будучи ребёнком. Тогда я вряд ли смогла бы это оценить.
А сейчас…
Я останавливаюсь на вершине холма, поражённая размахом этих просторов. Нетронутой дикостью.
На миг перед глазами вспыхивает
У меня на мгновение перехватывает дыхание.
Я фантазирую о Кэше. Чёрт.
Как будто мне и без того не хватает нервов. Я вернулась на ранчо, которое мой отец, невесть зачем, оставил мне. Я понятия не имею, что или кого найду здесь и сколько мне придётся здесь пробыть. А вдруг адвокаты мамы не смогут убедить суд? Вдруг я застряну здесь не на месяц, а на целый год?
Как будто этого мало, я ещё и думаю о том, как ловко некоторые придурковатые ковбои умеют держаться в седле. Ковбои, которые, скорее всего, работают прямо здесь, на ранчо.
Ковбои, помощь которых мне понадобится, если я хочу управиться с этим местом.
Возможно, мама была права, когда запаниковала, узнав, что я собираюсь вернуться сюда.
— В Хартсвилле ничего хорошего не происходит, — сказала она.
Она умоляла меня не ехать.
Но у меня нет выбора.
Отбрасывая образ Кэша и его глупой шляпы, я продолжаю путь. Где-то через полтора километра у меня снова замирает сердце — на горизонте появляются здания.
Я помню наш первый дом здесь, на ранчо. Он был маленьким и простым — белый деревянный фермерский дом, который построил мой прадед. Потом отец нашёл нефть и построил для мамы современный каменный особняк с огромными окнами и металлической крышей.
Но мы прожили в нём недолго.
Меньше чем через год после завершения строительства мы с мамой уехали из Хартсвилла в Даллас. Тогда я ещё не знала, что не увижу это место целых двадцать лет.
Первым я замечаю каменный дом. Он больше, чем я его помню. И красивее. Я облегчённо выдыхаю — по крайней мере, жить здесь будет комфортно. За домом ухоженный двор с бассейном. Ещё дальше — пара амбаров, силосная башня и загон.
И тут моё сердце снова пропускает удар.
Возле загона, поднимая пыль в утреннем зное, скачут ковбои. Их много. Гораздо больше, чем я ожидала. Десять? Больше? Я ничего не знаю о ведении ранчо. И ещё меньше — о ранчо такого масштаба. Я шлёпаю себя по лбу, чувствуя, как в животе зарождается тошнота. Я хочу уволить Кэша Риверса, как только увижу его. Но понятия не имею, как собираюсь управляться с этим местом без помощи управляющего ранчо.
Быстрый поиск в интернете подсказал мне, что управляющий — это правая рука владельца, человек, который следит за всем и всеми.
Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. За мной клубится пыль. Ещё не поздно развернуться.
А вдруг адвокаты мамы уже близки к тому, чтобы убедить судью в том, что требование отца —
Если нет, я всегда могу попросить у мамы заём под своё наследство?
Но она уже вложила деньги в Bellamy Brooks и дала понять, что это единственная инвестиция, на которую я могу рассчитывать. А я, как человек, который старается никого не обременять, не хочу перегибать палку и лишний раз её тревожить. Я знаю, что она сейчас много работает, пытаясь продать имущество своего клиента. Знаю, что у неё уже вложены деньги в другие проекты. Мне не хочется добавлять к её проблемам ещё и свои.
Так что я просто паркуюсь перед домом и молюсь, чтобы моё пребывание здесь оказалось временным.
Дверь открывается, и на крыльце появляется Гуди, радостно машет мне рукой, пока я выбираюсь из машины.
— Молли! Ты добралась.
Я позвонила ей вчера, когда решила, что всё-таки вернусь в Хартсвилл. Она сказала, что встретит меня на ранчо «чтобы сгладить переход».
Я не стала говорить ей, что не планирую задерживаться здесь дольше, чем это необходимо. У мамы лучшие адвокаты, и я не сомневаюсь, что к концу месяца они разберутся со всей этой неразберихой.
— Как дорога? — спрашивает Гуди. Сегодня у неё на шее кожаный шнурок с металлическим украшением — того же цвета, что и её костюм с подходящими сапогами.
— Привет, Гуди. Всё прошло нормально.
— Я так рада, что ты передумала и решила вернуться на ранчо.
Я натягиваю улыбку. На улице жарко, как в аду.
— Это было желание отца.
— Проходи. Все хотят с тобой познакомиться.
Волнение разрастается внутри меня, когда я поднимаюсь по известняковым ступеням к двери. Чувство вины, которое я испытываю за то, что так и не навестила отца, становится почти невыносимым. Что обо мне думают люди, работающие на ранчо? Я его единственная дочь, но звонила редко и никогда не приезжала. Они, конечно, знали, что мы не общались. Но знают ли они почему?
Щёки начинают гореть. Будут ли они презирать меня за то, что я так обходилась с человеком, которого, судя по всему, они уважали? Я бы точно презирала.
Сейчас я ничего не могу изменить, кроме как показать, что с годами я стала другим человеком. Не той обиженной, упрямой девчонкой, какой была тогда.
Как только я переступаю порог, меня накрывает волна аромата. Он сладкий, он пряный, и, Господи, я так голодна.
Гуди улыбается, когда слышит, как у меня урчит в животе.
— Хорошо, что ты приехала пораньше. Обед у Пэтси нельзя пропускать.
— Пэтси?
— Шеф-повар ранчо и, осмелюсь сказать, лучший повар во всём округе Харт.
В доме прохладно, но совсем не тихо. Впереди, в широком коридоре, слышатся голоса. Я иду за Гуди, осматриваясь. Дом огромный. И в нём повсюду видна рука моей мамы.
Я узнаю двенадцатиметровые потолки — такие же были в доме, который она построила в Далласе. Те же кованые светильники, те же стены из грубого камня, те же огромные окна. Даже мебель кажется подобранной мамой: старинные кресла, обивка в нейтральных тонах, много подушек.