Каюсь. Том Второй
Шрифт:
– А что к нему возвращаться? Все кончено, - усмехнулась я горько, на что Гладышев покачал головой по-прежнему улыбаясь, словно мои проблемы –это такая мелочь. Меня это, конечно же, взбесило, поэтому я раздраженно бросила,- И веселого в этом ничего нет!
– Не спорю, но и трагедии тоже,- заметил он спокойно, а затем распорядился, повергая меня в шок,- Завтра подготовь документы, съездим, оформим твое поступление на коммерческой основе.
Несколько минут я переваривала это предложение, не в силах поверить. Сердце же птицей заметалось в груди от воскресшей надежды и разгорающейся бесконтрольной радости. Видимо, все эти эмоции отразились у меня на лице, потому что улыбка Гладышева стала шире, а
– Хочешь меня купить?-насмешливо интересуюсь, взяв себя в руки.
– Хочу, - без всякого смущения заявляет он, но последующая фраза убивает на корню мое возмущение и сомнения в том числе, - Но по «тарифу», который ты озвучила две недели назад. А касательно поступления – это от души, потому что хочу, чтобы у тебя было все хорошо. Но ты можешь использовать в качестве аванса для своей гордости.
– В каком это смысле?
– Ты знаешь в каком!- парирует с ноткой снисхождения, что меня напрягает.
– Не знаю и знать не хочу! –отрезала я, а Гладышев вдруг поднялся со своего места. Несколько долгих секунд мы смотрели друг другу в глаза, отчего у меня мурашки побежали по коже. Я вдруг так отчетливо ощутила потребность дотронуться до него, что казалось, кончики пальцев загудели. Олег же преодолел разделяющее нас расстояние и, скользнув ладонью по щеке, чуть склонил голову набок, шепча:
– Когда начнешь обдумывать мое предложение, поймешь.
– Не собираюсь я ничего обдумывать, - процедила с раздражением, хотя сама едва держалась на ногах, растворяясь в гипнотизирующем взгляде, плавясь от легкого касания горячей руки.
– Не рой себе яму, малыш, из которой не сможешь выбраться без того, чтобы не наступить на горло своей гипертрофированной гордости, - выдает он очередную заумность с самоуверенным видом, словно непременно так и будет, и никуда я от него не денусь. Мне хочется вспылить, но я вовремя прикусываю язык, потому что уже знаю, что да - так и будет, мать его. Слишком велико искушение, причем по всем фронтам. Нет больше сил противостоять ни своим чувствам, ни желаниям, ни уж тем более, стремлениям.
Гладышев притягивает меня к себе и целует в лоб, я же, погруженная в себя, даже не сопротивляюсь.
– Утром позвоню,- сказал он, направляясь к входной двери, и напоследок попросил.- Обдумай все хорошенько, не раздувая проблему. Сейчас как раз тот самый момент, Ян, когда нужно решить для себя, тебе важен человек или твоя обида.
– А может, это ты все подстроил с поступлением? –задумчиво озвучиваю пришедшую вдруг крамольную мысль, хотя конечно, это бред, в чем Гладышев меня сразу же убеждает.
– Это не мои методы, Чайка. Да и я бы никогда не причинил тебе намеренно зла.
– А что ты до этого делал?
– Боялся тебя, как огня, а в страхе все люди совершают ошибки.
Я засмеялась от столь сомнительной причины, но она грела мою израненную душу, мне было приятно это слышать и хотелось верить. Да что там? Я уже верила, хотя и старалась глушить в себе эти дурацкие порывы.
После ухода Гладышева, я некоторое время просто лежала и смотрела в потолок, ни о чем не думая, словно перезагружалась.
А потом вновь позвонила мама,
Как я нанесу ей такой удар? Как скажу, что я в очередной раз подвела? Не представляю. Но в тоже время, не сказать - тоже неправильно. Я уже раз так делала, и ничего хорошего из этого не вышло.
Но что же делать? Что делать-то?
У меня вновь началась истерия. Я бегала из угла в угол, кусая губы, дрожа каждой клеткой от этого подвешенного состояния, не в силах что-либо предпринять.
Не знаю, сколько я так изводила себя, но как-то разом силы покинули меня, и буря в душе потихонечку начала утихать, пришла пора взвешивания всех за и против.
Впрочем, все было решено в тот момент, когда Гладышев озвучил свое желание помочь, и с каждой минутой решение, на котором настаивало сердце, подкреплялось разумными доводами. Я со всей горячностью уверяла себя в исключительно –корыстном мотиве того, что я хочу принять предложение Гладышева, ибо ощущать себя продуманной стервой гораздо приятней, нежели влюбленной дурой, наивно полагающей, что если прыгнуть на те же грабли, они второй раз бить не станут. Мне с успехом удавалось заниматься самообманом и, в конечном счете, удалось удовлетворить и свою гордость, и стремления души. Заключительным же и железобетонным аргументом в пользу положительного ответа Олегу стало еще то, что теперь я смогу рассказать маме всю правду и сразу же сообщить о том, что собственно проблема уже решена. Понятно, что ей это не особо понравится, но у меня тот случай, когда из двух зол нужно выбирать меньшее.
Решив все для себя, я еще час собиралась с силами, а после позвонила маме. Конечно же, разговор дался не просто, но как не странно, сложнее было рассказать о том, что Олег готов оплачивать мое обучение, нежели о том, что я не поступила. Маму новость оглушила, и она некоторое время не могла ничего сказать. А потом была ночь слез и попыток переубедить меня, чтобы я не ввязывалась в зависимые отношения, которые наверняка ни к чему не приведут. Мама пыталась втолковать мне, что женщина и мужчина в отношениях должны быть на равных условиях, тогда ни у кого не будет возникать синдрома бога, я же якобы самолично отдаю себя на милость мужчине, который привык, чтобы ему беспрекословно подчинялись. На что я довольно грубо и цинично ответила, что не «отдаю», а пользуюсь. Мама от моих речей была в шоке и ярости, и мы, конечно же, повздорили. Но я непреклонно заявляла, что так или иначе буду пользоваться любыми возможностями, чтобы достичь своих целей, тем более, что Гладышев должен мне за моральный ущерб. На что мама выразила надежду, что с моей стороны это пустое позерство, за которым скрывается нечто большее, чем просто корысть, иначе она не узнает свою дочь. Меня подобные чаянья разозлили и удивили, поскольку, мама была довольно циничным человеком, и именно поэтому я вела разговор в подобном ключе. Но я не стала отвечать на ее попытку вывести меня на эмоции, поняв, что ни к чему сотрясать воздух пустыми разговорами, когда решение уже принято.
Мама тоже поняла бесполезность своих нравоучений и только тяжело вздыхала, поражаясь, как за год все настолько переменилось. И у меня в голове не укладывалось, что всего-то двенадцать месяцев назад я только-только делала свои первые шаги в жизни, вот только до сих пор не научилась ходить, исключительно падать и ползать. А пора прогрессировать!
Напоследок мама смягчилась и попросила быть честной хотя бы с собой и цельной, чтобы мои мысли и чувства, не расходились ни со словами, ни с действиями, иначе это больно аукнется.