Каюсь. Том Второй
Шрифт:
– Если захочу, ты меня в любом случае не остановишь, - насмешливо сообщила и, демонстративно убрав его руки, поднялась с дивана, на котором мы полулежали. Гладышев своей расслабленной позы после моего ухода не изменил, напротив, развалился с еще большим комфортом, облокотившись на спинку дивана, всем своим видом заявляя, что никуда он уходить не собирается. А меня поразил контраст: он – такой весь выхоленный в дизайнерской рубашке и брюках, и мой старенький диван, обитый какой-то грубой, дешевенькой тканью. Даже он кричал, что Гладышеву тут не место.
Но Олега мало волновал антураж, все его внимание было приковано ко мне. Он медленно оглядел меня с ног до головы ничего не выражающим взглядом, что усилило мою нервозность и раздражение. Я точно знала,
– Ну, значит, надо сделать, чтобы перестала хотеть. – с улыбкой произнес он, а потом облизнув губы, отчего меня, словно насквозь прошило горячей волной, уже с серьезным видом сказал. –Я понимаю, малыш, что поступление для тебя очень важно, но это не конец света и все поправимо.
Его «малыш», словно содрало с моей едва затянувшейся раны корочку, обжигая резкой болью, вызывая бесконтрольную злость.
– С каких это пор ты стал понимать, что для меня важно? – обрушилась я на него, но он и бровью не повел.
– Ты действительно хочешь мусолить все это по десятому кругу?- спокойно спросил, приподняв бровь.
– На то, что я действительно хочу, тебе, как и всегда, плевать, раз ты до сих пор здесь, так какая разница, что «мусолить»? – сложив руки на груди, взираю на него сверху вниз, но ощущение, будто я какая-то провинившаяся школьница.
– Что ты действительно хочешь, малыш, ты сама не знаешь, поэтому я тебе помогу. – заявил он покровительственно. У меня от такой бесцеремонности, даже будучи привыкшей к манерам Гладышева, глаза стали по пять копеек, но Олегу мои реакции были до фонаря. Не дав мне прийти в себя, он с размаху долбанул в лоб следующим вопросом, - Ты учиться хочешь?
– Ты издеваешься?
– Нет, я направляю твои мысли на правильный путь, чтобы ты не тратила ни наше время, ни нервы, -выдал он ровным голосом, доводя меня до бешенства. Я просто охреневала с этого человека.
– А что у тебя есть какое-то предложение?- съязвила, все еще не понимая, к чему он клонит.
– И не одно, - многозначительно парирует он.
– Да неужели?! Ну, рассказывайте, ОлегСанныч. Я вся-внимание.
– Не ерничай, малыш.- ласково одернул он меня, в который раз играючи пробегая бритвой по моим нервам.
– Не зови меня так больше! – процедила сквозь зубы.
– Почему, тебе же нравилось?- улыбнулся он краешком губ, глядя на меня так, словно я капризный ребенок.
– Теперь не нравится!- отрезала, прожигая его убийственным взглядом.
– Предпочитаю постоянство, малыш, –безапелляционно заявляет он, давая понять, что тема закрыта.
– Бесподобно!- вырывается у меня смешок.- Не понимаю, зачем тебе я, Гладышев? С таким же успехом ты можешь общаться со стеной! По крайней мере, она не будет возражать.
– Весь кайф как раз в том, что ты возражаешь. Да и вообще в наших с тобой спорах есть особое очарование,– с какой-то ностальгической усмешкой выдал он, что окончательно допекло.
– В том, что касается нас, нет ничего очаровательного, Олег Александрович! – холодно произнесла я, с удовольствием наблюдая, как он мрачнеет. Но этого было ничтожно мало для моей жажды мести. Я бы хотела убивать его словами, на части рвать, как он меня когда-то, чтобы прочувствовал и понял, как это было. Я хотела бы отомстить ему хотя бы малой частью той боли, что он причинил мне, но как бы не скалилась, а там-на самом дне, влюбленная идиотка, словно феникс восставала из пепла с каждым последующим Гладышевским словом. И я знала, что не смогу запереть ее внутри себя, не смогу противостоять ее бешеной тяги к нему. Потому что не научилась, потому что так и не смогла отвыкнуть от мысли, что он может быть моим, потому что, как бы не умирала от боли, а любовь к нему все равно жива. Я одержима этим мужчиной, как дьяволом. А против этого, увы, экзорцизм
Гладышев несколько долгих минут молчал, задумавшись о чем-то, а потом перевел взгляд на меня и тяжело вздохнув, сказал:
– Знаешь, Ян, я понял, в чем твоя проблема.
– И в чем же?
– В том, что ты слишком впечатлительна даже для женщины.
– В каком смысле?
– В самом, что ни на есть, прямом! Тебе нравится муссировать события. Вот если разобраться в нашей ситуации, то по сути, не настолько все трагично, как ты это рисуешь. Да, я пытался загнать наши отношения в удобные для себя рамки, но у меня ведь ни черта не получилось. Давай, будем честны сами с собой! Ничего мерзкого и грязного между нами не происходило. Я тебе больше скажу, миллионы пар видятся два раза в неделю, занимаются сексом и общаются в перерывах между ним. И никто не считает это чем-то таким ужасным. Да, если в двух словах, то я приезжал, трахал, давал денег, уезжал. Но если начать утрировать любые отношения, то поверь мне, они все сведутся к сексу и деньгам! Вот только для чего утрировать? Хочешь сказать, ничего хорошего у нас с тобой не было? В жизни не поверю! Чтобы полюбить человека, нужно пережить с ним хотя бы один миг радости. Невозможно любить кого-то, если он бесконечно унижает тебя, причиняет страдания, потому что человек по своей природе эгоистичен. Любовь к мучителю - это душевная болезнь, а не разновидность любви. Нет вообще никаких ее разновидностей, она одна, но не каждый на нее способен. Ты способна, Чайка?- вдруг спросил он в конце своего логично-выстроенного монолога, над которым я всерьез задумалась, несмотря на то, что в душе у меня бушевало негодование и несогласие. Но в тоже время я не знала, что возразить, поэтому смогла лишь задать вопрос:
– А в чем, по-твоему, заключается способность любить?
– В том, что ты готов нарушить границы своего эго ради совместного будущего с человеком, которого любишь, ради его счастья,- ответил он, поражая меня до глубины души. Я никогда не думала, что услышу нечто подобное от него - от мужчины, которого считала первостатейным эгоистом и уж, тем более, что он нарушит эти самые границы своего эго ради меня. Мечтала? Да. Верила? Нет. А сейчас, не знала, что сказать от растерянности, но Гладышев и не ждал от меня ответа. Похоже, настал его черед говорить. И он говорил, впервые настолько откровенно, искренне, что каждое его слово попадало прямо в сердце, и у меня дыхание перехватывало от слез и неверия, что это ОН ТАКОЕ говорит, это ОН впервые настолько раскрывает мне свою душу.
– Вот ты все время удивлялась, как можно быть «таким»,- рассуждал он с горечью, а у меня слезы стояли комом в горле, потому что я уже знала, к чему он ведет, и не ошиблась.
– А ведь ты сама стала такой же и это при том, что тебя жизнь всего-то раз легонечко хлестанула. А меня она столько била, Ян, столько я падал, расшибал лоб, ошибался, оступался и был зол на весь мир, что тебе и не снилось. Но вот теперь ты сама себе ответь, просто ли после случившегося доверится? Просто ли быть открытой, не опасаясь ничего? Сможешь ли ты теперь с места в карьер? – вопрошал он, глядя пристально в мои глаза, наполненные слезами, ибо Гладышев был до боли прав, но в тоже время обида все еще гложила меня, а он продолжал давить на все кнопки, не давая передышки, - Ответь и поставь себя на мое место. Я не оправдываюсь! Просто хочу, чтобы ты попыталась понять и мою позицию. И решила, стоит ли за то, что мне понадобилось время для осознания своей очередной ошибки, спускать всех собак?
– Разве ты бы что-то осознал, не встреться мы на том вечере?- задала я вопрос, который не давал мне покоя.
– Осознал, куда бы я делся?! Но, возможно, было бы слишком поздно.
– Может, поздно уже сейчас.
– произнесла я задумчиво, вспомнились строки одного из моих любимых стихотворений : «Тебе бы меня, но иную, не знавшую этой, пол сердца отнявшей, зимы…»
– Мне так не кажется, – возразил он с ласковой улыбкой, а затем добавил,- Но давай, лучше вернемся к вопросу о твоем поступлении.