Картограф
Шрифт:
Витя приехал, чтобы отвезти его домой. Он принес смену белья и несколько апельсинов для обитателей палаты.
– К чему эти подачки?
– пробурчал Филя.
– Не в коня корм. Погляди, им бы в театре Кощея играть.
– Пусть питаются. Витамины!
– улыбнулся Витя. Шкет с забинтованным ухом благодарно принял апельсин и сожрал его вместе с кожурой. Яркий цитрусовый запах оживил комнату, и Филя немного воспрянул духом.
– Болит?
– спросил Витя, указывая на ногу.
– Помочь тебе спуститься?
– Зажило.
Рана сошлась, сукровица перестала
– Он меня за дурака держит, что ли? Еще бы лист лопуха посоветовал привязывать. Шарлатан!»
В Малярове за время его отсутствия ничего не изменилось. Варвара Михайловна постилась, и вместо сытных пирогов потчевала семью пустыми щами и квашеной капустой. Вера почти не появлялась дома. Филя понятия не имел, что он скажет и сделает, если столкнется с ней нос к носу. Как бы не покалечить сгоряча. Побаивался он и того, что Вера продаст его другому благодетелю, и тогда все сызнова.
С каким-то особым злорадством Филя поделился с Валентиной знанием о Вериных вредных привычках. На, мол, получай, пускай семья узнает! Мало было блуда, теперь еще и наркоманит. Валентина расстроилась и пообещала, что поговорит с сестрой. На этом и порешили.
Витя радовался возвращению Фили, как ребенок. Он наконец-то научил лягушку ловить стрелы и собирался в дорогу. Под кроватью хранил вещмешок, куда то и дело что-то клал - спички, соль в коробке, теплые носки. Вечерами он устраивался у печки и до рези в глазах смотрел на карту, пытаясь разобрать, что же на ней нарисовано. Смазанные контуры строго хранили секрет. Витя вздыхал и убирал карту под матрас, надеясь, что следующий день принесет ему разгадку.
По приезде Филя сразу же занялся выбеливанием пергамена. Лист попался упрямый, буквы долго не сходили, и даже после двухдневного замачивания немногое изменилось.
– Крепкая молитва была написана, - заметил Витя.
– Въелась.
– Да какая, к дьяволу, молитва, это букварь! Как отскрести? Может, щелоком?
– Не смей, загубишь дело. Попробуй ногтем.
И Филя попробовал. Он скреб и скреб, пока ноготь не расслоился. Тогда он, превозмогая адскую боль, срезал с ноги крупную чешуйку и принялся работать ею. Буквы сходили, как кожура со спелого плода. Лист очистился, побелел. Чуть шероховатая поверхность была горячей и напоминала лошадиный бок, только без навозной нотки в воздухе. Филе хотелось остаться на ночь одному, чтобы полностью посвятить себя карте и не вслушиваться поминутно в Витин храп, но уловить момент не удавалось. Витя разленился и все реже ездил таксовать.
– Деньги есть, - отмахивался он от Фили.
– Чего жопу зря морозить?
Филя подождал пару дней, сцепив зубы, и понял, что бесполезно. Медлить нельзя. В полночь, когда в доме затих последний шорох, он
«Додон, ты здесь?
– мысленно спросил Филя. По спине побежали мурашки, лоб покрылся испариной. Додон не откликнулся. Стояла гробовая тишина, от которой ломило в ушах.
«Додон!
– закричал Филя.
– Додон, ты где?»
И опять ничего. За окном завыл ветер, береза жалко мотала ветками и стучалась в стекло - пощади, пусти погреться. Филя напрягся. Куда улетел этот гад, где его носит? Когда не нужен - тут как тут, смущает, ввергает в грех, вертит хвостом, а нынче, когда он в горячке и так нуждается в нем - шиш, растворился, исчез! Филя еще долго безуспешно звал Додона и дождался только залпа Витиного храпа.
«Что ж, нарисую без его помощи».
Филя полоснул скальпелем по руке, смежил веки и принялся наносить рисунок на пергамен. Кровь шла неохотно, быстро высыхала. Оставалось надеяться, что столь малого ее количества все же хватит. Закончив рисунок, Филя зажал рану рукой, кое-как обмотался первой попавшейся тряпкой и в изнеможении улегся на тюфяк. Утром, как только проснулся, он первым делом схватил карту. Ему не удалось сдержать горестный вопль.
– Что, что?
– забормотал сонный Витя, вскакивая на постели.
– Грабят, убивают?
– Нет, - сокрушенно сказал Филя.
– Если бы!
– Чего тогда шумишь? Сколько натикало?
– Полдевятого.
– Тю! Спать еще и спать.
– Так спи, кто не велит.
Но Витя с хрустом потянулся и спрыгнул с кровати.
– Карту рисовал?
– спросил он, кивая на перебинтованную Филину руку.
– Так...
– Давай, показывай!
– Нечего показывать, - сказал Филя.
– Не получилось.
Он подал ему пергамен. Витя озадаченно осмотрел обе стороны.
– А карта где?
– Сам хотел бы знать. Рисовал-рисовал, а утром все исчезло.
– Может, листок другой? А тот куда-нибудь завалился.
– Нет, я один выбелил. Других не было.
– Беда!
Филя что есть силы ударил тюфяк кулаком. Удовлетворения не почувствовал, пришлось повторить. И еще раз, и еще.
– Хорош беситься, - раздраженно сказал Витя.
– Пыль поднимаешь. Отвел душу и будет!
– Нет у меня души! У меня ничего нет!! Господи, Настенька!
Боль в языке показалась ему спасительной, и он завопил:
– Боже, боже, боже, боже!
– Заткнешься ты или нет?!
– Витя подскочил к нему и зажал рот рукой.
– Кончай блажить. Без тебя тошно.
Филя зарычал, как зверь. И вдруг что-то маленькое и нежное с хрустом переломилось в нем. Он встал, вытер лицо и принялся одеваться.
– Ты куда?
– озабоченно спросил Витя.
– Скоро вернусь, - он надвинул шапку на брови, избегая его взгляда, и вышел вон.
В коридоре чуть помедлил, огляделся. Снял со стены зеркало, вынес его во двор и разбил о березу. Осколков было много. Филя порылся и выбрал самый крупный, зазубренный и кривой. Сунул в карман пальто - порвал подкладку. Не жаль, не жаль, теперь все равно.