Карамболь
Шрифт:
Ну зачем, зачем я так откровенничал вчера? Да, пора тебе, братец, заводить собаку…
КУРТИЗАНКА
Десять лет мы с тобой встречались, моя кошечка, я был самым верным и самым «древним» твоим любовником, на моих глазах из киски ты стала муркой, а потом солидной черной кошкой, «ша нуар», как говорят французы; я пережил нескольких твоих мужей, множество увлечений, — и вот все кончилось. Обрубило! И я на крыше, и пою…
Обрубило потому, что я был в кабинете у того рыжего легавого пойнтера, которому ты как раз позвонила. И я случайно подслушал кусочек вашего разговора — и у меня все оборвалось. Это была не просто измена,
Я смотрел сквозь пальцы на твои перманентные шашни, а ты их и не скрывала. Однажды даже звонила мне из Норвегии, от своего горячего норвежского скогкэта — быстро же ты охладела к нему, хоть он и с двухслойной водонепроницаемой шубой… Я тоже не скрывал свои параллельные романы. Между прочим, это-то как раз в наших отношениях и устраивало обоих — мы не лезли в личную жизнь друг друга.
Мы были старыми любовниками, мне казалось, что и старыми друзьями. Я говорил с тобой обо всем, говорил откровенно, как с женой. А этого тебе и нужно было…
Я звонил тебе, когда хотел видеть, — а видеть хотел каждый день! — но ты приходила сперва два раза в неделю, потом реже и реже. Но все-таки приходила все десять лет, и мы быстро — скорей! скорей! — «общались». У тебя вечно не хватало времени. Постоянно! Ты всегда куда-то спешила. Мы провели с тобой всего только две ночи — я их помню до сих пор, это были незабываемые ночи, — ты же потом жаловалась на усталость и головные боли…
Мы «общались» то у меня в кабинете, то по каким-то закуткам и комнатушкам, то, когда кабинета не стало, у меня дома. Но дома почему-то тебе не нравилось. Ты была «кабинетная» — есть такая разновидность.
Я не понимал, чем же таким тебя привлекаю? Ни мышей, ни денег, даже пакета «вискаса» тебе не перепадало. Ну, цветочки иногда какие-нибудь… Роман, который помогал тебе переводить с незапамятных времен, так и остался незаконченным, а потому и ненапечатанным, — за это время можно было бы два десятка книг перевести и напечатать. Не оставляло ощущение, что перевод романа для тебя всего лишь блажь. Хобби. А теперь-то понимаю, что, похоже, то была ширма, точнее, «легенда» — это ведь так называется?..
Да, одно время даже начинало казаться, что ты «общалась» со мной из чистой любви к искусству. Искусству секса. Не раз говорила, что я в этом — супер… Что, конечно же, мне льстило, и я даже уверовал в это. А на самом деле грубо водила меня за нос.
Мне стало ясно это после визита в тот серый дом… Стало понятно, почему в последнее время ты зачастила по заграницам, стали понятны твои бесконечные переходы из одной турфирмы в другую — и это при нынешней безработице! — понятны бесчисленные браки с иностранцами, вояжи по всему свету. И как это меня обнесло какой-нибудь экзотической вен-дрянью?..
Когда я вижу твоего нынешнего мужа, очередную и непоследнюю твою жертву, самодовольного, толстоватого кота без особых отличительных признаков, которому ты тоже, похоже, поешь, что он супер-супер, хоть и беспородный, мне всякий раз вспоминается давнишнее высказывание одного приятеля, что старые драные кошки со временем не вымирают, не исчезают — они, как правило, удачно выходят замуж. Ты тому — яркий пример. Твой простоватый муженек такой довольный, будто заимел в жены девственную царицу Савскую уникальной масти — «чоколат-пойнт», такой респектабельный, словно женился не на голозадой бесприданнице, а взял кошку из дома Форда или Рокфеллера, — несчастный рогоносец, он ходит, напыщенный, надутый необъяснимой значимостью, раскорячив ноги, изображая из себя то ли крутого курцхара-крысолова, то ли камышового бандюка, то ли просто индюка, а я между тем регулярно пользовался «услугами»
Я помню, как ты закадрила его на Кипре, куда должен был лететь я, но меня «пробросило» твое неблагодарное и недальновидное начальство, которое совсем мышей не ловит, и потому на остров Афродиты полетел он, со своей кинокамерой, чтобы снять рекламный ролик о ваших кипрских компаньонах, кошках-рыболовах «ван», и там ты перед ним «не устояла», и опутала, и охмурила, затащила в «Ванну Афродиты», где он и приударил за тобой; помню, делилась со мной планами, как сподручней окрутить, оженить его — зачем?! — как строила из себя нетронутую, недотрогу, бегая, между свиданиями, ко мне на «перепихон». Однажды лежим, усталые, нежимся, потягиваемся, и ты смотришь на часы: все, пора бежать, через час в ЗАГСе заявление подаете…
Или помнишь, как я «общался» с тобой за день до свадьбы, на которой ты опять (сколько ж можно!) была в белоснежной фате и тебя в очередной раз переносили через Каменный мост, что у меня под окнами. А потом вы громко сигналили и свинячили — били об мост пустые бутылки и орали «горько!», — как делают это каждый день, кроме понедельников, такие же камышовые и сибирские, беспородно-жлобоватые, горланя и сигналя, будто это невесть какое событие — выдача очередной шлюхи замуж. О, как надоели мне и окружающим жителям эти ваши жлобовские собачьи свадьбы! И чему радоваться-ликовать, если девяносто процентов разводов?..
Однажды ты сказала о моей квартире: ну и берлога!.. Я ответил, что это у меня третье жилье, а ты и одно-то не заработала, и что очень устал от строек, от ремонтов, от разводов и разделов, вот заведется в доме какая-нито кошечка, пусть у нее голова и болит, а я хочу пожить просто так, без претензий, вольным котом, гуляющим сам по себе, отдохнуть от всего, я даже телефон не выбивал целый год — сил не было, — пока не приспичило. Сказал, что устал от самой жизни как таковой, которая у нас представляет собой какие-то крысиные бега и является одним из видов суеты. Да, милая инфантильная Марина, слишком рано начал я обучаться в этой суровой бурсе, и слишком много пришлось хлебнуть всякого. Тебе, выросшей на обкомовско-комсомольских паркетах, этого не понять. Однако я из тех котов, у кого сознание определяет бытие, а не наоборот, и которые «делают себя» сами. А вот когда ты останешься без бабушки и без мамы, останешься одна-одинешенька (муж, конечно же, скоро покинет), вот тогда и посмотрим, как будешь жить-поживать. О, повидал я…
Готовить ты не любишь, как все «ша нуар», убирать-стирать считаешь ниже своего достоинства. В этом ты — настоящая куртизанка. Кстати, по поводу дам полусвета ты как-то обронила, что с самой глубокой древности спецслужбы всех стран использовали их в своих специфических целях. Откуда знаешь? А вычитала в «Истории проституции». Ты проворковала-промурлыкала это, помнится, изрядно нализавшись валерьянки…
Да, но ведь вышеназванные дамы, все эти камелии, демимонденки и магдалины, не только валялись на пуховиках и разводили конечности, они ведь еще разбирались, моя дорогая, в поэзии, живописи, науках, играли на лютне и клавесинах, давали своим патронам дельные советы и могли поддержать любую светскую и иную политбеседу, а не просто совместно мышей половить в библиотеке. А ты? Не то что на клавесинах или лютне, ты и на гитаре-то трех пресловутых аккордов взять не можешь. Но вернемся к нашим жрицам любви. В поэзии ты тоже ни в зуб ногой. Однажды перевела какого-то перса, так я долго хватался за животик: вот так стишки! «Свинья визжала недочеловеком». В политике ты и вовсе — сущий котенок. Господи, да какая ты куртизанка, какая гетера? Просто дешевая потаскушка.