Изменник
Шрифт:
Неделю катались по району, осматривали колхозы и совхозы, наблюдали за окончанием весеннего сева. В последний раз работали по колхозному, летом должны были уже делить землицу, каждый получал на себя и на всех своих едоков, включая еще отсутствующих бойцов красной армии, приказы были точные и справедливые, лишались земли только партизаны, но их семьи тоже не были обижены, по приказу с/х коменданта. В последний раз, поэтому и работали легко и быстро, торопились воспользоваться хорошей солнечной погодой и радовались слушая пенье жаворонков над свободной крестьянской землей! Только совхозы оставались по старому государственной землей пока, как говорил Галанин, и это пока заключало в себе много опасных и
Так и получилось. В Париках, когда вечером Галанин отдыхал в доме старосты Семенчука и там ужинал вместе со Столетовым и районным агрономом, пришел к нему по делу маленький старый человек со слезящимися глазами и большой темной медалью на груди. На столе, не торопясь, развернул и разгладил большой, потемневший от времени и во многих местах подклеенный план, объяснял: «Разрешите представиться: Бонаевский, Николай Александрович. В прошлом помещик, в настоящем завхоз заготзерна в Пискареве» ткнул себя пальцем в грудь: «Эту медаль узнаете? нет? я так и знал! молоды вы еще, хотя все-таки прискорбно что забыли. Это медаль трехсотлетия дома Романовых! Сохранил, сберег и теперь ношу. Ношу с гордостью и умилением». Галанин улыбнулся: «Ну и носите на здоровье! Это не запрещается. Но в чем же дело? Ведь не для того вы ко мне пришли, чтобы показать эту почтенную медаль? Говорите, что это за план?»
— «Вот тут, видите, господский дом, службы, пруд, сад, пахотная земля, луга и, наконец, вот, тут, лес вот до сих пор; граница тут ясна — река, за рекой они, крестьяне: тут уже Парики. Мне и не нужно. Я по закону. Что мое, то мое. Чужого мне не нужно!»
Галанин вопросительно посмотрел на Бондаренко: «Ничего не понимаю, при чем здесь господский дом?» Но старик перебил, захлебываясь объяснял дальше: «Сейчас это совхоз Первого мая. А раньше мое имение. Из моего дома эти сукины сыны сделали школу. Я ждал вас, освободителей 24 года, берег все доказательства. Вы пришли и я прошу правосудия. Вернуть мне то, что по закону принадлежит мне. Вот тут, изволите видеть печать, гербовые марки, все в порядке. И никаких сомнений!»
Галанин зло смеялся, взял план и, скомкав, выбросил его за окно…: «- Вот что, господин Бонаевский. Если вы думаете, что мы воюем с большевиками, чтобы вернуть вам ваше имение, вы жестоко ошибаетесь. Помещики умерли. Вы слышите меня? Умерли, и если вы со своим планом еще не умерли, тем хуже для вас! Я вам скажу одно и вы зарубите это себе на носу: к прошлому нет возврата, земля тому, кто на ней сидит и пашет. Если хотите, могу вам дать ровно столько земли, сколько и другим. А если вы ее на следующий год не обработаете, отберу, Идите! идите и не надоедайте мне с вашими дурацкими планами».
Бонаевский выслушал его, открыв рот, внезапно схватился за голову и выбежал на двор, кричал: «План! где мой план? Я буду на тебя, сукин сын, жаловаться самому Адольфу Гитлеру! Ты не имеешь права не признавать чужой собственности. Вы все большевики здесь собрались. Где мой план?» Галанин смотрел в окно как Бонаев-ский гнался за мальчишками, которые бежали от него и на ходу бросали ему кусочками обрывки плана как собаке приманку. Бонаевский нагибался, поднимал обрывки и плача бежал дальше.
Семенчук укоризненно качал своей головой скопца: «Дождался! так мы ему и дали! Правильно, господин комендант, это даже очень совхозников успокоит, а то бояться, бедные, начинали. Выпейте ваш стаканчик, самогонку для вас специально гнал!» Галанин пил, хвалил и вкус и крепость «Хорошая! дайте и моему кучеру на кухню. Но, Семенчук, помните, я ничего не знаю. Ведь гнать самогонку запрещается под страхом расстрела, вам это, надеюсь, известно?» — «Известно! но это только для вас, а вообще ни, ни… сам слежу, выпейте еще и вы, господин Столетов, эта получше, покрепче вашей заводской». Столетов пил, обижался и спорил!
Так и объехали весь район,
Галанин загоревший похудевший, молчаливый и невеселый прошел в свой кабинет, уселся под портретом Гитлера и уткнулся носом в бумаги. Аверьян, который не в силах был распрячь лошадей, шатаясь проковылял в свою квартиру, там опохмелился по случаю радостного свидания с Евдокией, которая в скорости побежала к Антонине жаловаться: «Мой косой приехал, насилу его узнала, так распух от водки, глаз и не видать почти. И такое несет, противно слушать, говорит, что сейчас он тоже агрономом стал, кричит что своего коменданта переплюнуть хотит! Ты, говорит, здесь сидишь, кашу варишь и детишкам зады подмываешь, а не знаешь, что такое зябь, кок-сагыз и всякие там каучуковые носы. Агрономия, кричит, наука великая и самое в ней главное и страшное зябью называется. Поднимать ее решил, под кровать залез, орет, где тута зябь проклятая, ребятишек до смерти напугал, ну я его скоро оттуда за волосья вытащила и на кровать бросила, сейчас спит, пришлося мне самой лошадей распрячь и убрать. Только бы не было белой горячки. Сам признался, пили, говорит день и ночь, все, колхозники, старосты и наши все, с девками играли. Вот они какие оказалися. То все тихие были, партизанов боялися, а теперя как с цепи сорвалися, чистые черти, а комендант наш, их не удерживает и с ними туда же. Я его даже уважать перестала, испортил в конец моего Аверьяна!» Антонина косилась на дверь, гремела кастрюлями: «Тихо, ради Бога, тихо! Он, кажись опять не в духах, молчит и рот кривит, знаю, ох знаю, чего опять говорить начнет. Христа ради тихо, а то придет, по кастрюлям лазить начнет, а у меня опять меню, не ждала его сегодня, черта долговязого!»
Пришел дядя Прохор, просил в гости, прием на радостях устраивал, праздновали по христиански обручение Веры и Вани. Жених Ваня приехал уже давно, немного отошел, подкормился, окреп, живет пока у своего друга Бондаренко. У дяди Прохора пока места для него не оказалось. Шура по прежнему спит на диване, решили до свадьбы пока так оставить и лучше, меньше будет разговоров!
«Будут все свои, повеселимся, приходите обязательно!» Галанин отказывался, ссылался на массу работы, на усталость. Но дядя Прохор и слушать не хотел:
«Устали, не можете? отложим пока не отдохнете, ведь вы — виновник всего торжества, вы его нам из плена вырвали! И он, Ваня так вам благодарен, хотел сам прийти, вас благодарить, но Вера не пустила, еще плохо выглядит. Значит придете?» Галанин нехотя согласился: «Ладно, только попозже, когда кончу с делами. Вы меня не ждите и начинайте сами без меня. У вас довольно всего? Водки?» — «Всего вдоволь, я уж постарался, никто трезвым не будет».
Ушел радостный, а Галанин принялся за работу, снова подготавливал реквизицию скота для немецкой армии, решил все просто: «130 голов скота выбрать из Париков трофейных, самых плохих, у колхозников и горожан не трогать. Я вам, Бондаренко потом объясню как нужно оформить, наш принцип вы знаете? еще не забыли? Относительно зерна сделаем так…» Собственно говоря, никакого совещания не было. Хотя и были представители Райзо и зондерфюреры, но говорил и решал один человек, Галанин, а остальные подчинялись с удовольствием, немецкая армия получала своих коров и зерно, русским оставалось то, что было нужно, чтобы не умереть с голода и даже есть досыта и гнать самогонку!