Изменник
Шрифт:
Пришел Галанин в самом деле поздно, когда веселье было в полном разгаре и дядя Прохор уже успел напиться. Приехал на своей бричке, Аверьян важно обеими руками осадил лошадей. Проворно слез с козел и, сняв шапку, пошел за своим строгим начальником. На кухне сразу воспользовался общей суетой и криком, чтобы опохмелиться в уголку, где стояли бутылки с напитками. Повеселел и снова вернулся, радуясь, что Галанин его, как будто, забыл. Решил ждать его, так как приказа возвращаться не получил. Представлялись возможности иногда заходить на кухню, чтобы справиться об общем положении и заодно подкрепиться. Ночь была теплая, звездная и в бричке можно было неплохо поспать от усталости!
Дядя Прохор, радостный, жал руки Галанину, подвел к столу, знакомил его со своим будущим зятем: «Холматов, Иван Петрович, для вас просто Ваня. Знаменитый инженер изобретатель. Ваня, это Галанин, тот самый, можешь теперь его благодарить. Видишь какой он, наш освободитель, наш благодетель!» Галанин морщился и смеялся: «Не слушайте его, Иван Петрович. Дядя Прохор всегда преувеличивает. Все это ерунда. Но я все-таки рад, что помог немного вам вернуться; много слышал о вас хорошего, от Веры Кузьминичны и тети Мани. Ей Богу рад
Вера его ненавидела всеми силами своего оскорбленного девичьего самолюбия. Наконец, он показал себя таким, каким он был на самом деле: низким и подлым лгуном и развратником и пьяницей, который хитро и ловко вел свою подлую игру. И подумать только, что она была готова его полюбить и примириться даже с его изменой родине. Какую жалкую роль она играла, и как ловко он ее опутал. Но теперь для нее было все просто и ясно и ей легко было взять себя в руки и смотреть хладнокровно в лицо фактов. Их было много жестоких и грязных. В тот день, когда они условились ехать в Парики, несмотря на то, что у нее болела голова после бессонной ночи, несмотря на категорическое запрещения тети Мани, она все-таки исполнила данное слово и, хотя и с опозданием, все-таки побежала во весь дух к площади. Хотела доказать Галанину свою дружбу которая оставалась несмотря на возвращение Вани и хотела ее сохранить во что бы то ни стало. Прибежала немного поздно, когда бричка Галанина уже спускалась к мосту к ней навстречу. Она замахала руками, чтобы Аве-рьян остановился, но тут произошла непонятная и позорная вещь! Аверьян, видно, ее заметил раньше, обернулся к Галанину, и вдруг резко повернул лошадей и погнал их вскачь за угол в другую улицу. А когда она пришла обескураженная в с/х. комендатуру, к своему удивлению, увидела на своем месте немца колониста Каумана, полицейского, который принимал посетителей. Кирш, увидев ее, смутился, вышел с ней на крыльцо и коротко объяснил. Это был удар грома среди ясного неба. Галанин ее уволил, выгнал грубо, по хамски. И Кирш даже не старался смягчить ее унижение. — «Комендант считает, что моя работа страдает от вашего присутствия. Что я, вместо того чтобы заниматься делом, говорю комплименты и играю на скрипке. Я с ним не согласен. Работа у нас с вами шла блестяще. Но что вы хотите? Я бессилен. Он слишком настроен против русских девушек. Приказ!» Оставил ее оглушенную этой неожиданной катастрофой.
Вернулась домой и рассказала тете Мане об этом невиданном хамстве Галанина. Тетя Маня покраснела, не могла лгать, но вдруг нашла выход из положения и сказала все-таки правду, хотя не всю: «Он сказал, что уже давно об этом думал и считает работу у него неудобной, ругался, что и так сплетни ходят. Но не бойся, он обещал тебя устроить в горуправлении». Это был второй удар, который уточнил первый. Потом Шурка прибавила, давясь смехом рассказывала: «Какой мой Галанин оказался, вот гуляет! Колхозники сегодня на кухне рассказывали. В Холмах напились и уезжать собралися! Аверьян захотел вожжами задергать, а его девушки пьяного с брички стащили, в сарае заперли и лошадей выпрягли. А Галанин со Столетовым и не видали ничего, со старостой здоровкались на прощание; стали кричать, чтобы Аверьян погонял, а он в сарае волнуется, а отозваться боится, девушки всю ночь прогуляли. Евдокия рвет и мечет, хочет к Шуберу на Галанина жаловаться идти, что он Аверьяна на похабные вещи подбивает. Ты спишь, Вера?» Вера притворилась спящей, и молчала, глядя на далекие звезды, которые смотрели в открытое окно. Наконец, Варя Головко добила его окончательно!
Это была девушка смелая, высокая и красивая с большими наивными как будто глазами. На самом деле давно уже не была наивной и называла все вещи своими именами. Любила мужское общество, пьяный разгул и сомнительные рискованные положения. Приехала по делам в город и зашла в гости к своей подруге Вере, рассказывала новости: «Наш комендант оказался совсем другим, не таким каким я его себе представляла. Совсем молодой, веселый и красивый мужчина. Была у него по делу, гуляли они все у Семенчука, старосты Париков, пригласили и меня к столу, сидела рядом с ним и пила. Начала с ним по делу говорить, прошу устроить меня машинисткой в Райзо, он на меня посмотрел так сбоку, знаешь как иногда мужчины смотрят. У меня аж мурашки по спине забегали, улыбнулся и говорит: «Это не так просто. Хотя я подумаю. Зайдите ко мне, когда я вернусь домой. Может быть, что-нибудь для вас и сделаю, при одном условии, если вы мне будете благодарны». И опять посмотрел на меня всю, на губы и грудь! Смутил страшно. Но потом взяла себя в руки и обещала быть благодарной. Что он будет мной довольный. Ха, ха, ха!.. А сегодня была в Райзо, а Бодаренко мне и говорит, что место для меня уже готово. Могу начинать хоть завтра. Начну, буду жить у дяди и вот теперь думаю. Вернется он, нужно будет все-таки его отблагодарить с процентами! Я свое слово всегда сдерживаю, как бы мне ни тяжело было. Хотя, подумаю хорошо, и вижу, что тяжело мне не будет. Он меня не обидит. Как ты думаешь?» Вера возмущалась: «Какая грязь и он грязный и ты Варя! я от тебя этого не ожидала, дойти до такого ужаса, продаваться немцу, позор, что будут говорить люди?» — «Варя взяла гитару, бренчала на ней и смеясь напевала: «Эх! дам — говорят,
И не дам — говорят! Лучше дать, повторить, Тогда не будут говорить!»«Не злись, Вера! Это жизнь. Нужно ее брать такой какая она есть. Все равно — война».
Ушла веселая и обещала зайти еще раз рассказать как благодарила. Собирались факты, собирала их Вера в большой тяжелый мешок, который лежал на ее плечах и давил ее и гнул к земле. Все было ясно и просто и скучно. Ваня приехал во время чтобы ее утешить и ободрить. Приехал худой и желтый, с острыми скулами, заросший колючей бородой, которая колола ее
Вечерами, вернувшись с работы из горуправления, заставляла его рассказывать о Красной армии и о плене. Радовалась, узнав сколько забрали у немцев пленных, танков и пушек во время боев под Москвой, о том как бомбят Германию англичане и американцы; тетя Маня ахала, узнав что начали молиться в церквах по ту сторону фронта — «Вернулись к Богу, правильная наша пословица»: гром не грянет, мужик не перекрестится. «Слава Богу все молятся и там и здесь и наша Вера… А ты, Ваня?» Ваня задумчиво улыбался: «Не, знаю, может быть Бог и есть, не такой как нас учит церковь, но, наверное есть. Вчера был в церкви, слушал церковное пенье и так хорошо, сладко стало». Дядя Прохор прекратил его рассуждения: «Не твоего ума дело. Бог в тебе не нуждается. Ну, а как же ты решил? Что теперь делать будешь?» — «Не знаю, подумаю, еще не решил!»
Вмешалась тетя Маня: «Что делать? Прежде всего надо их поженить. Не красней Вера. Пора! Пора ей матерью стать, а нам внуков нянчить. Молчи. Теперь я решаю. На Красную Горку будешь им Исаия Ликуй петь. Жить пока у нас. Верина комната им хватит. Шурку к свадьбе оттуда убрать, а пока пусть остается: разговоров меньше будет. Тебе, Ваня недалеко от Бондаренко, а поженитесь, поставим вам нашу двуспальную кровать». Так понемногу уславливались о свадьбе и говорили о ней как о решенном деле. Оставалось только одно: Вере к нему привыкнуть, почувствовать к Ване хотя крупицу того, что она чувствовала по отношению к Галанину. Но вот это и было чрезвычайно трудно. Правда, Ваня скоро отошел. Взял верх здоровый организм, не даром был сам из крестьянской богатырской семьи. Наливались щеки, появился румянец, заблестели, заискрились голубые глаза. Говорить стал уверенно и умно и что больше всего радовало Веру, его ум. Внешностью он не мог бороться с Галаниным. У него было простое славное русское лицо, добрые и умные глаза, добродушная улыбка, показывающая ровные крепкие зубы, портил немного нос, был «курносый», как говорила Шурка, но ум! здесь он мог легко побить этого рабочего от станка только во время войны ставшего офицером. Ваня был изобретатель-механик. Для него не было тайны ни в одной машине, ни в одной турбине. С закрытыми глазами он все видел и понимал. Это был гений, до войны известный даже в Москве! К сожалению, во время войны попал в плен, не хватило храбрости умереть, сам смеясь рассказывал: «Когда нас окружили со всех сторон, мне стало ясно, что сопротивляться было бесполезно. Нужно было выбирать между жизнью и смертью. Я подумал о тебе, Вера и, как ни странно, о моих научных работах. В особенности о последнем незаконченном труде, о котором ты знаешь, Вера. Мне стало смешно умирать, когда я могу еще так быть полезен родине. Тем более, что моя смерть ничего ровно не изменила бы в нашем положении окруженных, все уже побросали оружие и стали разбегаться. Я и сдался. Ты, Вера меня за это не презираешь?»
Вера его успокоила, сказав что он был прав, вдруг вспомнила как Степан ей рассказывал о бегстве немцев от моста, как Галанин сам бросился в контратаку и увлек за собой немецких солдат. Это воспоминание пришло так некстати, что ее рассердило, пришлось успокаивать уже больше себя, чем Ваню: «К тому же у тебя незаконченный труд который сделает революцию в турбинах!.. ты прав, ты тысячу раз прав, Ваня, такие люди как ты не имеют права умирать, они нужны родине». Да, Ваня был гений и во сто раз умнее этого изменника, жизнь которого никому не нужна. С нетерпением она ждала его возвращения, к которому подгонял свой прием дядя Прохор. Во-первых, он должен был, наконец, показать свое умственное убожество, во-вторых, она должна наконец с ним объясниться! Показать ему, что она теперь видит, какой он подлый, испорченный и ничтожный человек.
Сама помогала печь пироги, жарить рыбу и накрывать на стол. Бегала по всему городу в поисках огурцов, которые так любило это ничтожество и выбирала сама, чтобы они не были вялые и хрустели на зубах. Тщательно наряжалась сама и наряжала Ваню. Хотела быть самой красивой в городе и чтобы таким же красивым был ее жених. Товарищ Холматов, попавший в плен только потому что был тяжело ранен и без сознания. Уговорила Ваню на эту невинную ложь!
Он сидел рядом с Ваней и против нее. Все остальные были как бы в тумане, успели уже напиться. Вере было поэтому легко наблюдать, все видеть и слышать, в случае чего помочь Ване, который тоже, к сожалению, не рассчитал своих сил, пил наравне с другими и с непривычки и от слабости охмелел быстрее даже остальных. Чтобы Галанин тоже напился и развязал свой язык, вне очереди наливала ему водки в стакан в наказание, потому что он заставил себя так долго ждать. Покраснела и возмутилась, когда он улыбнулся ей знакомой ненавистной улыбкой: «Я думаю, что вы без меня не очень скучали, с вашим Ваней! Но я все же с удовольствием выпью, выпью за вашу счастливую будущую семейную жизнь». С досады она выпила полную рюмку наливки, насторожив уши слушала как они, ее жених и Галанин, разговаривали, совершенно забыв о ее присутствии.