Избранное
Шрифт:
— Еще не подали? Ведь я же тебе говорил, что мы поднялись слишком рано, — сказал он.
— Не подали? — гневно воскликнул мальчик. — Поезд давно ушел!
Ханфи недоверчиво пробормотал:
— Что ты говоришь? Ушел? Ты уверен?
— Где ты был? — холодно спросил Мухсин. — Где вы пропадали, эфенди?
— Я пошел купить тебе билет, мой друг, — смиренно ответил «почетный председатель», — но у окошка кассы увидел большую толпу. Тогда я решил подождать немного на скамейке.
— На какой скамейке?
— Да как тебе сказать… Такая зеленая скамейка, со спинкой. Право, не знаю…
— И немного вздремнул, — быстро,
Часть вторая
Восстань, восстань, о Озирис,
Я твой сын Гор.
Я пришел, чтобы вернуть тебе жизнь.
Вечно существует твое истинное сердце,
Твое прошлое сердце.
Глава первая
Мухсин уехал со следующим поездом. Усевшись у окна, он сейчас же забыл обо всем, уйдя в мечты и воспоминания о Саннии, о незабвенном вчерашнем дне. Шумная суета вокзала, тревожное ожидание, хлопоты, сборы и приготовления к отъезду — все осталось позади. Перед ним будущее.
Поезд удалялся от любимого Каира. Мухсин простился с дядей на платформе. Ханфи долго бежал за поездом, махал рукой и с трогательным добродушием кричал:
— Счастливого пути, Мухсин!
Таков их «председатель» Ханфи, на которого он только что очень сердился. Какая чудесная у него душа! Обливаясь потом, он тащил его вещи до самого вагона.
Неужели это правда? Неужели он, Мухсин, на самом деле покинул Каир, своих дядюшек, весь «народ» и уже сегодня будет ночевать в другом городе, на другой кровати?
Мухсин вдруг загрустил. Его утешала лишь мысль, что он расстался с ними ненадолго и скоро получит письмо от Саннии, письмо, которое уже с нетерпением ждет, хотя только что уехал. Это письмо будет ему дороже всего на свете. А за разлуку с Каиром его вознаградит встреча с любимыми родителями.
Мухсин успокоился, поднял глаза и увидел, что все диваны заняты, не осталось ни одного свободного места. Некоторые пассажиры были в тюрбанах, остальные в фесках.
Пассажиры безмолвствовали, но взгляды, которые они бросали друг на друга, говорили о том, как трудно им молчать. Каждому хотелось, чтобы кто-нибудь другой начал общий разговор.
Вскоре в их отделение заглянул толстый мужчина в суконном кафтане, с узлом в руке. Он всматривался в лица сидящих, как бы спрашивая у них, не найдется ли для него местечка…
Пассажиры переглянулись. Потом один из них подвинулся, энергично прижав своих соседей, и сказал:
— Пожалуйста, бек! Все мы мусульмане и как-нибудь поместимся.
Человек с узлом вошел и кое-как уселся. Один эфенди наклонился к соседу и заговорил с ним. Его голос, сначала приглушенный и неуверенный, скоро зазвучал громко и раскатисто. Видимо, ему хотелось, чтобы все его слышали. И действительно, пассажиры обратили на него свои взоры и стали прислушиваться, словно внимая хатыбу [46] в мечети или проповеднику в церкви. Интерес присутствующих к его словам ободрил оратора, и он принялся перескакивать с одной темы на другую. Начав с того, что и для этого пассажира
46
Хатыб (или имам) — мусульманский проповедник.
Один из слушателей, в тюрбане, с наивным удивлением перебил его:
— Вы ездили за границу, эфенди?
Эфенди снисходительно улыбнулся.
— Я побывал в Австрии, Англии и Франции, все по торговым делам.
Вернувшись к прерванному рассказу он поведал всем, что в Европе как-то провел в поезде целые сутки, и за это время никто из пассажиров не произнес ни одного слова, точно все они родились на разных планетах и не были людьми, у которых одинаковое сердце и единые чувства.
Какой-то шейх, сидевший в углу, кашлянул и сказал:
— В этих странах нет ислама.
Эфенди слегка изменился в лице, но промолчал и поднял руку, сделав вид, что стряхивает с фески пыль. Один из пассажиров заметил на кисти его руки изображение креста и понял, что шейх с самыми лучшими намерениями произнес слова, обидевшие оратора. Желая это загладить, он вмешался:
— Ты хотел сказать, сиди шейх, что в этих странах у людей нет сердца, не то что у нас, на нашей родине, где все мы, копты и мусульмане, — братья.
Его мысль подхватил другой пассажир. Это был просвещенный человек. Вступив в беседу, он сумел объяснить присутствующим, что слово «ислам», которое любят так часто употреблять в некоторых кругах Египта, в сущности, лишено какой бы то ни было религиозной или племенной окраски. Оно означает лишь милосердие, человечность, доброту и взаимную связь сердец.
Эти чувства свойственны египтянам. В Европе вы их не найдете, потому что душа франков [47] пропитана ядом своекорыстия. Все они враждуют между собой, заботясь только о своей личной выгоде.
Пассажиры в тюрбанах и фесках задумчиво слушали своего попутчика. Казалось, они впервые поняли истинный смысл слова «ислам».
Рассуждения образованного пассажира вызвали всеобщее одобрение. Когда разговор на эту тему был исчерпан, один из присутствующих вернулся к тому, о чем говорил первый оратор, и спросил:
47
То есть европейцев.
— Значит, эфенди, за границей человек может и не заговорить в поезде со своим соседом?
— А у нас, извините, — перебил другой пассажир, — кто бы ни проехал полчаса по узкоколейке, как придет ему время выходить, он, оказывается, уж со всеми перезнакомился.
— Да это и видно, — сказал третий. — Мы еще не доехали до Бенха, а уже удостоились благодати познакомиться с вашими милостями.
Он с улыбкой обвел соседей взглядом, словно приветствуя их, и увидел Мухсина, который притаился в углу, так что никто его не заметил. Удивленный тем, что мальчик все время молчит, он решил втянуть его в беседу и, вежливо наклонившись к Мухсину, ласково спросил: