Избранное

Стерн Марио Ригони

Как–то вечером Тёнле заглянул в дом Пюне. Раньше здесь вечно было полно ребятишек, теперь вокруг ни души — мертвая тишина. Только на старой сливе у входа гудел пчелиный рой, но некому было его взять, да под навесом возле сеновала шуршали соломой одичавшие кошки. Тёнле прошел на кухню, по привычке громко спросил:

— Можно, хозяева?

Никто не ответил. Тёнле постоял в дверях, глядя на полку с медными кастрюлями, где всегда хранилась бутылка настоянной на горечавке водки. Она оказалась на своем месте, рядом две стопки, перевернутые вверх донышком от мух. Тёнле взял бутылку, уселся на плетеный стул у очага, наполнил стопку до краев

и, уставившись на холодную золу, залпом выпил. Когда он встал, чтобы поставить бутылку и стопку на место, ночная темнота уже вползла в дом. Тёнле запер дверь и посмотрел вниз, на город, — там еще догорали пожары и клубился дым.

На рассвете следующего дня Тёнле решил сходить в хлев Наппа. С кормушки безжизненно свисали цепи — в ней еще лежало сено, которое коровы так и не успели сжевать; на полу разбросана приготовленная подстилка — перемешалась с навозом. Тёнле взял стоявшую за дверью метлу и вымел пол, затем отнес брошенные женщинами веретена и мотовила в комнату между хлевом и кухней; на раме ткацкого станка было натянуто начатое полотно, рядом приготовлена льняная и пеньковая пряжа. Сердце сжималось, когда Тёнле вспоминал, как все собирались здесь вечерами — послушать рассказы бывалых людей, спеть песню айзенпоннаров.

В конце мая установилась необычная для этого времени года жара. На лугах поднялись густые травы, ячмень и рожь, картофель и лен, овес и чечевица на склонах взошли так дружно, как никогда: природа словно бы решила взять реванш за развязанную людьми войну. По ночам Тёнле мог бы, конечно, пасти овец и на этих полях — воспользоваться брошенным богатством, однако подобная мысль и в голову ему не приходила. Не ушел Тёнле вместе со своими овцами и собакой и на равнину, куда уже много дней назад спустились все его родственники и земляки. Он чувствовал себя хранителем оставленного людьми добра, присутствие его здесь было своего рода знаком, символом мирной жизни, отрицанием насилия, чинимого войной. Иногда Тёнле вспоминал старого друга, адвоката Бишофара, с которым простился навеки десять дней назад, и жену, которую сын принес домой на руках в день святого Матвея. Схоронили их на церковном кладбище. От церкви теперь остались одни развалины, колокольня сгорела, разбиты вдребезги колокола, а могилы разворочены снарядами.

Из своего укрытия в лесу Тёнле наблюдал, как батальоны и полки отправляются на передовую. Однажды грохот канонады заметно усилился. Потом пальба вдруг прекратилась.

Но тишина угнетала еще больше, чем орудийные раскаты. Галки и вороны осмелели и взялись хозяйничать во дворах, в огородах, в разоренных домах. Тёнле видел, как группы безоружных и раненых солдат без командиров беспорядочно спускаются с Дора и двигаются в направлении поля Прудегаров; навстречу им, под прикрытием леса, молча поднимаются горными тропами свежие подразделения.

Наутро бой возобновился с новой силой, но где–то ближе; австрийские пушки долбили по городу уже с нашей стороны, от Асса, и поджигали дома в тех поселках, которые еще оставались целы.

К исходу дня — не было теперь колоколов, чтобы прозвонить к вечерне! — над Васса — Грубой сгустились мрачные грозовые тучи, сверкнули молнии, загремели раскаты грома и град обрушился на склоны Москьи. В тот же час батарейными залпами, пулеметными очередями, разрывами ручных гранат, бомбардами и ружейным огнем начали атаку австрийцы. Гром небесной бури и грохот войны на земле слились в единый адский оркестр.

Тёнле притаился

на опушке Гартского леса под елью, лапы которой касались земли. С содроганием слушал он этот «Dies irae» [22] , глядя сквозь еловые ветви на вспышки в тучах и на склонах Москьи. Он был словно зачарован этим жутким зрелищем, не в силах ни оторвать от него глаз, ни двинуться с места, чтобы поскорее уйти отсюда подальше.

Когда природа и люди угомонились, Тёнле услышал, как с деревьев падают дождевые капли, издалека доносятся вопли раненых, а из Зихештальского леса — сухой треск ружейных выстрелов.

22

«Гнев божий» (лат.) — строка из реквиема.

Ночью, зайдя в дом, Тёнле решил взять с собой столько провизии и табаку, сколько в силах поднять. На улице он наткнулся на солдат, занимавшихся грабежом; ухватив палку, как будто это ружье, Тёнле в припадке ярости заорал на них во все горло по–немецки; застигнутые врасплох солдаты обратились в бегство, предположив, что войска австрийцев уже вошли в город. Дома Тёнле не остался, ночь он провел в своем гроте, где скрывался после потасовки с королевской таможенной гвардией пятьдесят лет тому назад. Овец он оставил под присмотром собаки за каменной грядой Кельдара, куда никогда не забредет не знающий наших мест человек.

Через день воцарилось спокойствие. Оставшиеся в живых солдаты из тех подразделений, что накануне шли на север и забирались в горы под прикрытием леса, теперь спускались на плоскогорье; пройдя нашими лугами и котловиной, они останавливались на южной окраине города, где еще догорали последние дома, и принимались рыть окопы в лесу и на высотках, закрывающих доступ на равнину.

На рассвете Тёнле позавтракал куском копченого мяса, раскурил трубку и пошел к своим овцам. Наступившая тишина казалась чем–то необычным. Собака радостно приветствовала хозяина, овцы заблеяли. Со своим крохотным стадом Тёнле выбрался на открытое место и погнал овец на общинное пастбище, где за эти дни поднялась необычайно сочная трава.

После полудня из леса вышел подозрительный на вид дозор: по тому, как солдаты держались и были одеты, Тёнле догадался, что это австрийцы; озираясь по сторонам и прячась за каменными глыбами, стоящими вдоль дороги, они входили в разрушенный город. Это случилось 28 мая.

Накануне Тёнле прятался от солдат–итальянцев, теперь с еще большей предосторожностью он старался не попадаться на глаза солдатам австро–венгерской армии. Бои шли на южных окраинах города, где проходила линия последнего оборонительного рубежа: поросшие лесом холмы с утра до вечера и целую ночь напролет непрерывно перепахивались артиллерийским и минометным огнем, а молодую поросль косили пулеметные очереди.

Тёнле прислушивался к бою, сидя в самой глухой чаще, чутко ловил ухом всякий подозрительный шорох поблизости: боялся подпустить грабителей к своим овцам. Ночью, как загнанный зверь, Тёнле отлеживался в лощине, вспоминал покойную жену, друга–адвоката, те времена, когда он работал садовником в Пражском замке. Удивительно, но он почему–то не думал о своих сыновьях — ни о тех, которые уехали на заработки в Америку, ни о тех, которые служили в альпийских стрелках, не думал он ни о внуках, ни о дочерях, ни о невестке, убежавших на равнину через день после бомбежки.