Избранное
Шрифт:
Тёнле поднялся, опершись обеими руками на палку, — он услышал, как над самой головой глухо и тяжело прожужжало что–то вроде чудовищного насекомого, прилетевшего из–за горного хребта; затем наступила жуткая тишина, внизу, около Горта, Тёнле увидел яркую вспышку, потом столб черного дыма и наконец раздался взрыв такой силы, что содрогнулось чрево наших гор. Ужас охватил Тёнле Бинтарна.
Огонь вело 350-миллиметровое орудие — «Большой Георг». Оно посылало снаряды весом в 750 килограммов на расстояние 30 километров; его залп послужил сигналом к началу «карательной экспедиции» австрийцев.
Не успело еще эхо первого взрыва отгреметь в долинах, как через равные промежутки времени на город
Здесь наверху, на Петарайтле, вой обезумевших от страха женщин, плач детей, крики солдат, приказания командиров были, конечно, не слышны, но Тёнле догадывался, что теперь творится в городе. Ему показалось, будто к грохоту взрывов, реву аэропланов, коршунами повисших над городом, прибавился еще далекий ровный гул — непрерывная канонада. Тёнле не ошибся: у Веццены началось наступление австрийской пехоты.
Он помрачнел, представив гибель города под обстрелом колоссальной пушки, в груди клокотало от злости на всю вселенную. Пыхтя трубкой, с проклятиями загнал он овец в лес, в самую чащобу, чтобы ничего не видеть, не слышать! Но и там он не находил себе места. Понукая пса, вывел он в конце концов овец из леса, запер их в загоне и пошел вниз, домой.
Солнце еще было высоко, над городом клубился дым пожаров, от едкого запаха и пороховой гари першило в горле даже у заядлых курильщиков. Перешагнув порог кухни, он сразу увидел своих внуков: они прибежали из школы разгоряченные — возбуждение, вызванное внезапным налетом, еще не улеглось. Наперебой рассказывали матери ужасные вещи, а она, выложив на блюдо поленту, ходила как потерянная из угла в угол и все искала нож, который сжимала в руке.
Тёнле почувствовал такой же, как утром в лесу, прилив бешенства и злости; чтобы успокоиться, он твердым голосом велел всем замолчать и садиться к столу. Однако сидеть молча было невозможно, грохот бомбежки в городе и далекий гул канонады нагнетали ужас гораздо больший, чем путанный рассказ детей и волнение их матери. Единственное, в чем еще был уверен старик Бинтарн, — пушки до их улицы не достанут. Ведь ее прикрывает Моор, все дома здесь в мертвом секторе.
После обеда на улице появился патруль карабинеров, однако на этот раз не за тем, чтобы арестовать контрабандиста. По приказу все вышли из домов — собралось человек двадцать. Карабинеры объявили, что население, согласно принятому военными и гражданскими властями постановлению, должно покинуть свои дома и эвакуироваться на равнину, там всем будет предоставлено жилье и оказана помощь. Уходить надо немедленно, ибо над городом нависла великая опасность! Кроме того, предписывалось оставить все окна и двери домов открытыми и взять с собой только самое необходимое. Предполагалось, что гражданские лица возвратятся в свои дома в самое ближайшее время. Прочитав приказ, карабинеры отправились оглашать его на других улицах.
Этой ночью небо было красным от зарева пожарищ. Тёнле пошел к Прудегарам проводить невестку и внуков — детей Джованны. Уложил на тачку кое–что из домашних вещей, мешок с одеждой и одеяла, невестке повесил на шею кожаный мешочек, в котором было сто лир серебром. Место сбора было назначено у Прудегаров; решили, что женщины, старики и дети должны уйти до рассвета в обход разбомбленного города, у леса на холме Лука повернуть на Кампоросиньоло, а оттуда спуститься на равнину. Тёнле торопливо простился с невесткой и внуками, объяснил, что сам он пока останется дома, а если дело будет худо, то догонит их и овец захватит с собой.
Немало побродил по свету Тёнле, много всего насмотрелся, но таких пустых, безмолвных и жалких
Ему не спалось. В наступившей тишине стало слышно, как скрипят балки и стучат ставни; на душе было тревожно от рокота дельней канонады и треска городских пожаров. О, как хотелось ему, чтобы по крыше вкруг забарабанил дождь и зашуршал ветерок в листве вишневого деревца!
Он встал затемно, растворил выходящее на юг окно, откуда был виден город, и при свете зарева завязал шнурки ботинок. Вышел из дома и зашагал в горы.
Фейерверк был совсем не тот, что в праздничную ночь 1 января 1900 года, когда он, лишенный возможности побыть вместе со своими земляками, развел у подножья креста на вершине Катца свой собственный костер. Былую радость и звуки фанфар сменили страх и слезы, но и сегодня, совсем как в прошлый раз, Тёнле был в одиночестве.
На вершине он встретил восход, увидел, как люди бредут по обочинам дорог на равнину, а навстречу им поднимаются пешком и на велосипедах солдаты. Отовсюду с нарастающей силой доносился гул сражения.
Тёнле набил трубку, разжег ее, взглянул на часы и направился к своим овцам, которых угнал в самую глухую часть леса.
В тот день армейские патрули, карабинеры и пограничники прочесывали населенные пункты с целью установить, насколько полно произведена эвакуация гражданского населения. И повсеместно они наталкивались на отставших от общего потока, на тех, кто либо равнодушен к опасности, либо из невежественного упрямства не обращает внимания на пожары, бомбы и приказы властей, пытаясь захватить с собой хоть что–нибудь сверх положенной нормы — деньги, белье, одежду или просто безделушку на память. Над крышами висел тяжелый дым. Герань на подоконниках, цветущие сады и луга не могли сгладить уродливого впечатления от черно–желтого облака; трели жаворонка или зяблика где–нибудь в отдаленном и тихом уголке тонули среди воплей отчаяния.
Тёнле выбрался на просеку и увидел, что пламенем объята колокольня! На верхнюю площадку попала зажигательная бомба, и деревянное перекрытие, к которому были подвешены колокола, вспыхнуло как свеча.
— Все кончено! — с болью и гневом вскрикнул Тёнле и стал стегать прутом кусты.
Немного успокоившись, он снова взглянул на колокольню: вспомнилось, как много–много лет назад мама его и бабушка пожертвовали свои золотые сережки, чтобы вплавить их в колокольную бронзу: они хотели, чтобы у наших колоколов был малиновый звон.
Прошло несколько дней. Из гражданских в домах не осталось больше никого. Солдаты, которых по ночам в спешном порядке перебрасывали в места прорыва фронта, обходили населенные пункты стороной. Днем Тёнле с овцами и собакой отсиживался в лесу, с наступлением ночи, когда вишневого деревца на крыше уже было нельзя разглядеть, он осторожно, как лис, выбирался из чащи и шел к себе домой поспать пару часов и что–нибудь перекусить.
Одна неприятность — огонь не разведешь! В покинутом людьми нищем поселке еда теперь была в таком изобилии, как ни разу за все прошлые столетия: в распахнутых настежь домах можно было найти и картофель, и сало, и сыр, и ячмень, и чечевицу, и даже кусок копченого мяса; во дворах бродили голодные куры и прыгали отощавшие кролики — бедняги искали хозяина, который бы их накормил; отставшему от своих солдату не составляло труда найти себе пропитание.