Избранное
Шрифт:
Этой же ночью ополченцы выступили в направлении границы, где уже заняли позицию бригады «Ивреа» и «Тревизо». В городе не ложились спать, все толпились на улицах и смотрели в сторону Трентино и наших фортов, где должны были появиться вспышки первых залпов.
Они и появились около полуночи. Через полминуты после огненного сполоха раздался грохот, а еще полминуты спустя — эхо далекого и приглушенного горными хребтами взрыва. Орудия бабахали не по случаю праздника, поэтому все словно язык прикусили, стояли молча, дети вцепились ручонками в мамины юбки, невесты ухватились за женихов, старики тихо курили в своей компании. Тут уж не до ликования под вспышки залпов и раскаты канонады! Над городом нависла неведомая и жуткая угроза, и была она пострашнее ударов набата, столетиями извещавшего о пожарах или о том, что с севера идут через наши горы, сея смерть и насилие,
Никто не расходился, все ждали восхода солнца, чтобы хоть немного согреться. И вот утром 24 мая 1915 года так же молча, как вышли из дома накануне, люди вернулись к себе и наглухо задраили двери, хотя на нашей маленькой родине и был обычай — никогда не держать дверь своего дома на замке.
Вот почему Тёнле увидел на рассвете, что из труб не идет дымок, что на огородах и проселках, ведущих в лес, нет ни души. Сначала он не придал этому значения, но, услышав разрывы снарядов, понял, в чем дело. Он в третий раз стал терпеливо раскуривать трубку; настроение было скверное, он злился на себя: вдруг это он виноват, что есть на земле кровожадные правители и поэты, мечтающие о войне. Для генералов война — это профессия, хотя посылать людей на убой — омерзительнейшее ремесло. А для правительства, для государства?.. Или, превращая двадцатилетних парней в солдат, они смотрят на это как на игру, забавное приключение? Пожалуй, в армии можно и людей посмотреть и себя показать, хотя бы свое упрямство, как, например, сделал Тита Гаус: целых два года провел он в штрафной роте, а все равно майор фон Фабини был вынужден отправить его домой по причине неперевоспитуемости. На прощанье майор приказал высечь его на глазах у всего батальона, а Тита по окончании экзекуции спокойно встал со скамьи и натянул штаны.
— Ну как, солдат? Получил свое? Запомни, сердце у меня из стали, — предупредил майор.
Тита Гаус застегнул ширинку, сплюнул на носок сапога и ответил:
— Сердце у вас из стали, а задница у меня из бронзы.
Вот, значит, как получилось: все способы перепробовали и отправили восвояси.
Если так на армию смотреть, тогда неважно, забрили тебя в солдаты или нет. Другое дело, когда заставляют убивать таких же, как ты. И ради кого?! Так думал Тёнле, глядя на овец, покуривая трубку и вслушиваясь в канонаду, доносившуюся из–за вершин Асса.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Редко выдавался день, чтобы с утра пораньше, едва Тёнле принимался за поленту, не разносилось в воздухе мерное буханье пушек. Жизнь, однако, шла своим чередом: сено на лугах просушили, картофель окучили, в лесу сложили бревна на зиму. Близилась пора второго сенокоса, и итальянская пехота предприняла наступление на австрийские фортификации, двинувшись через высокогорные пастбища Веццены. Боевые порядки итальянцев выступили из елового леса с фанфарами и знаменами, впереди шагали командиры в полной парадной форме с саблями наголо: и таким манером они намеревались взять Тренто! Убитых и раненых не счесть: военный госпиталь, под который отдали новую больницу, построенную для наших земляков, был переполнен.
В то лето впервые с 1866 года [19] в наш горный край из Вальсуганы не проносили контрабанды; эмигранты не смогли отправиться на заработки, потому что тирольцы, у которых они по обыкновению останавливались по дороге, были мобилизованы в батальоны штандшютценов для обороны границы. Переходить из одной страны в другую стало теперь невозможно из–за солдат и патрулей, открывавших огонь без предупреждения. Нынешние пограничники ничем не напоминали прежних таможенников — с теми, бывало, договоришься насчет перехода границы всего за одну лиру, а теперь из–за какой–нибудь ерунды можно поплатиться жизнью.
19
После присоединения Венето к Италии. — Прим. автора.
Выпас скота в пограничной зоне запретили, и впервые за несколько столетий на альпийских лугах не было ни души. Тех, кого не призвали в армию, — стариков за пятьдесят и подростков от четырнадцати до девятнадцати — направили в качестве военизированной рабочей силы на рытье окопов и прокладку ходов сообщения. По дорогам, взбиравшимся на горные кручи, со стороны, не доступной для разведки противника, люди тащили на себе огромные 149-миллиметровые пушки, которые затем устанавливались на плохо защищенных позициях под прикрытием пары еловых бревен, лиственничных колод и мешков с землей.
Сыновья
Да, немало неприятностей причиняла война нашим пастухам, угольщикам, контрабандистам и лесорубам, а вот кое–кому в городе от нее была одна прибыль — гостиницы битком набиты офицерами и журналистами, остерии превращены в воинские столовые, так что рестораторы, бакалейщики, лавочники, булочники, прачки и потаскухи — в общем, все, кто имеют дело с армией и ее обозом, прекрасно зарабатывали на войне.
Неподалеку от улицы Шбанц на ровной лужайке выстроили такие огромные ангары, что там разместилось бы до сотни овец, и загнали туда спустившиеся из–под облаков аэропланы. Как–то раз внук Тёнле прямо из школы прибежал в Гартский лес — не терпелось поскорей рассказать дедушке про то, как поэт Габриэле Д’Аннунцио, сделавшийся теперь военачальником, по словам директора школы Мюллера, пролетел на аэроплане над Тренто и сбросил свою визитную карточку и итальянский флаг! Тёнле выслушал, встряхивая головой, и сильно запыхтел трубкой: видал он уже этих огромных птиц, с грохотом проносившихся над Ассом, но к удивлению примешивалась и досада: что бы там ни говорили, дьявольская это штука — аэроплан! Будто нарочно придумана для войны. Кто знает, сколько она стоит денег, сколько кукурузной муки можно было бы накупить на эти лиры — людей накормить или завести овец. Повыдумывали границы, а какой от них прок, если можно перелетать через них на аэроплане? Нет, значит, в небе никаких границ, зачем же они их понаделали на земле? Под словом «они» Тёнле подразумевал всех, кто считает границу осязаемым и священным рубежом; в представлении Тёнле и других, подобных ему, — а было их не так мало, как могло показаться, — словом, в представлении большинства границы существовали разве что в облике продажных таможенников да жандармов, от которых надобно держаться подальше. В общем, если нет никакой границы на небе и на море, то не должно ее быть и на земле! Так думал Тёнле.
В начале первой военной зимы сыновья Бинтарна, служившие на той самой границе, которой не должно существовать, по очереди приходили домой в увольнительную. По дороге подвозили на санках дрова, из тех, что Тёнле заготовил у подножья Глуппы.
Вскоре увольнительные прекратились, так как батальон перевели на фронт под Альта Карниа: по разумению военачальников, там была большая необходимость в альпийских стрелках. На самом деле, поговаривали шепотом, наших стрелков сняли с прежнего участка, потому что он–де слишком спокойный и находится в непосредственной близости от солдатского дома, из–за чего рядовые не испытывают достаточно жгучей ненависти к врагу.
В том году снег в наших горах выпал раньше обычного, уже в ноябре белое покрывало окутало чернолесье на склонах Дора; но на сеновалах, под широкими покатыми крышами домов было вдоволь сена и сухой листвы на долгую зиму, а в подполье полно картофеля, капусты и ячменя.
И не будь орудийной канонады, неизменно раздававшейся около полудня с итальянских батарей, долбивших австрийские укрепления, можно было подумать: эта первая военная зима ничем не отличается от других. В городе, конечно, все выглядело иначе: кругом солдаты, грузовики, лошади, карабинеры; ежедневно по узкоколейке пыхтя поднимался в наш город поезд и привозил боеприпасы, оружие и новости с разных фронтов войны, которую уже величали мировой, будто в этом было знамение прогресса. В один прекрасный день этим поездом в город прибыл сам король Италии, Виктор — Эммануил III, в шинели простого солдата.