Иван
Шрифт:
— Это мои дед и бабушка, — снова сказал Иван.
— А вы знаете, как умер Лукич-то?
— Да слыхали, только без подробностей, — ответил Иван.
— Нашли его мы с братом — испугались страсть! Это же надо, чтобы дед Василий и повесился! Сначала никто не верил, а потом подумали: кому он был нужен? Да никому! Вот и порешил себя…
Вытащили походный столик, собрали простенький ужин, выпили, помянули.
— А зовут меня Володя, Каралкин, — сказал мужчина. — Ну, мне пора, уже темнеет. Может, к нам поедем? Тут километров пять всего, заночуете.
— Нет, нет, мы тут будем, — сказал Виктор, —
— Ну, бывайте, — и Володя, легко вскочив в седло, уехал в сторону еле видневшегося террикона.
— Смотри, мы уже тут почитай три часа, а по проселку так никто и не проехал. Куда же ведет эта дорога? — спросил Виктор.
— Села почти все развалились. Целину поднимали, а Ростовскую область угробили: там жили мои отец с матерью, там жил Василий Лукич, те же Каралкины, да и мало ли кто, да и Рита Ивановна с Оксаной жили, а сейчас? Да никого, заросли бурьяном когда-то цветущие села, — ответил Иван. — Давай еще по стопке — за тех, кто был угроблен на этой земле.
— Выпить оно не грех, может, усталость быстрей пройдет, да и спать крепче будем, — сказал Виктор, наливая.
Уже совсем стемнело. На западной стороне низко над горизонтом на фоне почерневшего неба висел только что народившийся месяц, а совсем рядом — яркая, часто мигающая звезда. Ни ветерка. В воздухе пахло сухой травой и угарным газом, видимо, доносившимся от терриконов.
— Заметь, какая разница, тут не единого комара, но воздух — задохнуться можно, а стоит пройти километров двадцать на восток, в сторону Голодаевки, — атмосфера совсем другая: там уже попахивает Азовским морем, — сказал Иван.
— Может быть. Только я бы тут не жил. Вот съездим с Яковом в Смоленск и надо будет решать, куда податься. Надо же, одного занесло в Смоленск, другой на Камчатке, я — в Сибири, а куда девались отец с матерью — так и не знаем. Вот Настя хоть знала, где захоронены ее родители, а мы без роду, без племени.
— А старшая сестра где умерла? — спросил Иван.
— Как рассказывал Яков, — в Сибири, в Красноярском крае. Вот тоже надо бы на могилку сходить.
— А когда вы все же решили ехать в Смоленск?
— Вот отвезем твое имущество и махнем. Мы договорились встретиться в Смоленске: мне отсюда ближе, а ему — оттуда. Ну что, Ванек, будем укладываться, уже и, по-вашему, одиннадцать ночи.
Они разложили сиденья и улеглись, но не спали: лежали в темноте и думали. И кто же знает, о чем? Трещали кузнечики и стрекотали сверчки, да так однообразно и монотонно, что путники незаметно для самих себя и уснули. По большаку с шумом еще неслись автомобили, потом все реже и реже раздавался отдаленный шум и грохот, и, наконец, часам к двум ночи все стихло, только нет-нет, да и залает тонким голоском лисица, но потом, видимо, и она уснула. Зашуршал сухою травою ветерок, будто суслик пробежал под машиной, потянуло холодком, но путники уже крепко спали и ничего не слышали.
Ущербная луна давно скрылась за горизонтом, и над степью остановилась глухая траурная ночь. К утру ветерок усилился, и из низины потянуло сыростью. Восточная сторона неба сначала побелела, потом стала бледно-розовой; небо из черного постепенно превращалось сначала в темно-голубое, потом светлело и светлело, одновременно окрашиваясь постепенно в ярко-красный,
Глава тридцать пятая
В субботу, чуть забрезжил рассвет, к дому подъехала «Волга», и Николай Николаевич уехал с Никитой Игнатьевичем на рыбалку. Чуть позже ушел на работу Николай. Оксана спала, а Рита Ивановна, накормив всех завтраком, убрала со стола и села тут же, на веранде, благо уже было светло. Разложила вначале все письма, изъятые из вазы, по числам и годам, хотя большинство из них было написано в один год, и стала внимательно читать. Почти все было написано химическим карандашом, видимо, в дорожной обстановке: чувствовалась небрежность, неуверенность, писалось на чем попало. Вначале было трудно понять, о ком идет речь — везде употреблялось местоимение «они». «Они» сделали то-то, «они» приехали туда-то. «Сплошная конспирация, — подумала Рита, — если бы были конверты, можно было бы узнать хотя бы откуда посылались эти письма». А так внизу стояли инициалы «Твой П.С.С.» — и все. Иногда написано было так мало, что можно было бы сравнить это с телеграммой, но исполнено все тем, же карандашом; можно было подумать, что человек не расставался с карандашом, ни днем, ни ночью. А одно письмо было совсем странным. «Достал гроб, дубовый — сойдет. Есть секрет. Уже скоро. Много комарья, заедают. П.С.С.»
Потом письмо такого содержания: «Разгадал Ч.З.К. — Чулым. Золотой Ключ». Затем пошли краткие отчеты: «Они были дважды там. Ищут. Старуха в деревне, слежу». «Действую, завтра конец, все хорошо». «Обстоятельства изменились, гроб использован по назначению, старуха кончилась сама».
Эта записка была последней. Рита, так ничего и не поняв, сложила письма и хотела было завернуть их в ту же плотную бумагу, как вдруг заметила на ней какую-то схему. Перевернув листок, она отчетливо прочитала: «Станция Чулым» и кружок, потом от него несколько линий и вопросительных знаков.
— Галиматья какая-то! — вслух сказала Рита Ивановна и стала заворачивать письма.
— С кем это ты разговариваешь? — спросила Оксана, выходя из комнаты.
— Да ни с кем, вот прочитала — и ничего не поняла. И зачем было все это хранить? Да еще, прятать? Ну ладно, — грамота с двуглавым орлом «Его императорского величества» и т. д… но эти письма?.. Есть будешь, пока горячее?
— Да нет, что-то не тянет.
— А скажи, Оксана, вы насчет детей не думаете?
— Это выходит, институт побоку и а-а-а? — И Оксана изобразила, как на руках качают ребенка.
— Оно-то так, да уж больно бабушкой хочется быть, — мечтательно сказала Рита Ивановна.
— Какая ты «бабушка»! Мы тебя еще замуж отдадим за Николая Николаевича, и заживете вы…
— Теперь ему не до меня; вот дочки приедут, пятеро внуков… Какая там женитьба!
— Пятеро?
— Он сам говорил: у одной — двое, у другой — трое.
— Вот это да!.. Вот семья будет! — восхитилась Оксана. — А кто у них мужья?
— Один умер, а другой — сбежал.
— Дочки-то кем работают?