Иван Грозный
Шрифт:
— Твой Иван больно била… некарош била… ты будешь била — не стерпит Фатьма! — И упала вдруг на колени. — Отпусти! Юрт моя нада видеть… Крым нада… Отпусти!
Фёдор крепко обнял девушку.
— Солнышко моё красное!
По трубе, потирая весело руки, к выходу спешил Друцкой. На дворе он столкнулся лицом к лицу с Борисом.
— От
— Где уж нам! Тебя сдожидается, а с нами и слова не молвит.
Он с нескрываемым раздражением поглядел на Бориса.
— Подменили царя! То, бывало, без опришнины шагу не ступит, а ныне токмо ты у него и весь свет в оконце! Даром, что в списках особных не вписан!
Годунов свысока поглядел на Друцкого и, не удостоив его ответом, ушёл.
— Слыхивал? — встретил Иоанн на пороге советника.
— Слыхивал, мой государь. — И како надумал?
В первый раз за всё время близости своей к царю Борис смело поднял голову.
— Воля твоя, государь, а токмо не одолеть нам ворогов без подмоги земских бояр.
— Прыток ты, кравчий! — схватил Иоанн советника за ворот; но тут же упавшим голосом приказал ему сесть.
Приложившись к царёвой руке, Борис опустился на край лавки.
— Лихо, мой государь, на Ливонии. Лихо и на всех украйнах.
— А и лихо то, Борис, небывалое!..
— Небывалое, царь!
И снова с твёрдой уверенностью:
— Время тако ныне, что и земщина, и холопи должны быть примолвлены. Особливо земщина.
— Пошто ей така благодать?
— Авось пожалуешь ежели милостями своими земских, перестанут они под басурмены защиту искать и помышлять зло противу тебя.
— Ну-кося, сказывай, сказывай!
— Токмо и свару у них с тобой, что ратованье за былую силу свою в государственности.
Годунов поднялся и впился немигающими глазами в глаза царя.
— Покель лихо с ливонцы да и с протчие басурмены, негоже гнать родовитых на дружбу с басурменовыми королями. При чмуте погибнешь ты, царь. Нешто не ведомо тебе, что и Москву Девлет-Гирей не пожёг бы, ежели б земские не подмогли ему? — Он вытер рукавом лицо и присел. — А, даст Бог, побьёшь чужеземцев, — сызнов содеешь тако, чтобы, опричь тебя, не было на Русии иного владыки.
На глазах Грозного задрожали слезинки.
— Весь живот положил, чтобы изничтожить удельных, худородных возвысил, торг великой с басурмены наладил — и ни к чему. Всё отнял Бог. Что яз ныне Ивашеньке оставлю после себя?
Годунов приложился к царёву подряснику.
— Даст Бог одолеть ворогов, — всё обернётся.
Схватив со стола пергамент, Иоанн ожесточённо скомкал его и бросил под ноги.
— В челобитной сей они, ехидны ползучие, на опришных кивают! Опришные, вишь, не к лику пришлись им!
Борис на носках подошёл
— А и Фуников и Висковатой не краше той земщины, царь! А поищешь — и ещё кой-каких лиходеев найдёшь!
И, не обращая внимания на знакомое причмокивание Иоанна, признак неминуемой бури, упрямо продолжал:
— Для показу вместно сие сотворить. Дескать, доподлинно меняю яз опришных на вас.
— А ежели и верных советников погублю и никакой лихвы от князей не узрю?
Годунов ухмыльнулся.
— Не можно тому быть, государь: больно охочи князь-бояре до власти!
Со двора глухо донеслись говор и смех.
Грозный поглядел мельком в цветное оконце.
На кругу подвыпивший Иван-царевич отплясывал русскую. Шуты и шутихи, кривляясь, орали непотребные песни.
В стороне, разморенно прижимаясь к Катыреву, стоял царевич Фёдор.
У его ног, в изодранном сарафане, простоволосая и покорная, свернулась комочком Фатьма.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Иоанн снял опалу с немногих оставшихся в живых бояр.
Решив временно примириться с «землёй», он изо всех сил пытался показать, что навсегда покончил с опричниной.
Первым вернулся в свою вотчину разорённый Щенятев. В губе его встретили все приказные и духовенство.
В поношенной шубёнке и истоптанных сапогах князь держался на коне так, как будто обрядили его в шутовской наряд и заставили лицедействовать.
Едва добравшись до своей усадьбы, он заперся в хоромах и никого не допустил к себе.
На другой день к нему прискакал гонец из Москвы.
— Жалует тебя государь кафтаном парчовым и соболиного шубою, — торжественно поклонился вестник и положил на лавку тяжёлый узел…
В обновах Щенятев сразу стал неузнаваем. Он ни минуты лишней не засиживался в хоромах и постоянно старался быть у всех на виду.
В воскресенье на княжий двор согнали холопей.
В парчовом кафтане и в шубе, накинутой на плечи, полный тщеславия, вышел боярин к народу.
Спекулатарь щёлкнул кнутом. Людишки повалились наземь, поползли на брюхе к господарю и поочерёдно поцеловали края кафтана и шубы.
— Аль солодко было при худородных? — подмигнул куда-то в пространство Щенятев, дождавшись, пока людишки отползли на середину двора.
Спекулатарь больно хлестнул по спине первого попавшегося холопя.
— К тебе молвь!
Забитый взгляд ввалившихся глаз крестьянина тяжело уставился на боярина.
— Нам, господарь… нам — како пожалуют…
Князь снял кунью шапку и помахал ею в воздухе.