Иван Грозный

Шмелев Николай Петрович

— А жалую яз смердов своих рожью да просом запашным.

Толпа недоверчиво приподняла головы.

— И позабудем отныне о былых невзгодах великих, — горько вздохнул Щенятев. — То Божье было взыскание!

После обедни всем людишкам раздали по десять гривенок зерна и по пять гривенок лука.

Вечером прискакал на коне Прозоровский. Старинные друзья заперлись в трапезной.

— Каково? — хихикнул гость.

Щенятев радостно потёр руки.

— Отменно, Арефьич! Чу-де-са!

И кичливо:

— Како и предрекали

мы, тако и подошло: видано ли, чтобы земля Русийская на смердах держалась?!

Он показал пальцем в сторону деревушки.

— Отпущу им зерна под пашню, а даст Господь лето пригожее, сызнов полны будут житницы хлеба. И людишки окрепнут, а с ними и сам возвеличусь.

Прозоровский одобрительно крякнул.

— Допрежь всего хлебушек. На хлебушке вся сила земская!

Они перекинулись ехидными улыбками.

— А срок придёт, — покажем мы и Васильевичу и всем страдниковым отродьям, како без нас господариться!

* * *

Грозный переехал со всем добром своим в отстроенный заново Кремль. В последнее время он чувствовал себя крайне разбитым и почти не поднимался с постели.

В полдень в отцову опочивальню приходил неизменно Иван-царевич и молча усаживался подле оконца.

— Женить бы тебя, Ивашенька, — вздыхал Иоанн. — Внука родил бы ты мне, а себе наследника на стол московской.

— И тако не лихо мне, — отмахивался Иван.

— Почию яз вскоре, сын мой любезной, и не узрю ни снохи, ни первенца твоего.

Он любовно заглядывал в глаза царевичу.

— И весь-то ты ликом и очами в покойную матушку.

— А сказывают люди — в тебя яз, батюшка, и ликом, и норовом.

В дверь просовывалась голова Фёдора. Грозный поджимал презрительно губы.

— Пономарь жалует наш.

И хрипел, грозясь кулаком:

— Схорони ты улыбку свою одержимую!

Фёдор подползал на коленях к постели.

— Твоя воля, батюшка!..

Иван подмигивал лукаво отцу:

— Вот кого бы женить! Авось поумнел бы при бабе.

Конфузливо тупясь, Фёдор скромненько усаживался на край постели.

— Ваша с Ивашенькой воля, батюшка!..

Грозный трапезовал вместе с детьми, Борисом и Вяземским. Тут же за столом рассматривались государственные дела и челобитные.

Царь лениво выслушивал доклады и во всём соглашался с мнением Годунова. Только при разговорах о земщине он несколько оживлялся.

— Не верят? А яз им верю?!

И, зло отставляя от себя блюдце, ругался площадною бранью.

Однажды в беседе Друцкой, превозмогая испуг, шепнул Иоанну:

— Слух бродит недоброй, царь.

Лицо царя вытянулось и посинело.

— Израда?

— Да, государь! Слух бродит, будто умыслил Челяднин на стол твой сести.

Первым желанием Грозного было наброситься

на Друцкого и задушить его собственными руками, но он только лязгнул зубами и глубоко вонзил посох в пол между растопыренными ногами опричника.

Всю ночь провалялся без сна Иоанн. Он сам давно уже слабыми намёками дал понять Друцкому, что хочет избавиться от Челяднина, которого ненавидели земские, и знал, что возведённое на окольничего обвинение — нелепая потварь; но, едва услышал о существующем заговоре, как душу смутил рой жестоких сомнений.

«А ежели потварь та в руку? А ежели и впрямь замышляет Челяднин противу меня?» — мучительно скреблось в болезненном воображении, пробуждая в груди таившийся с детства безотчётный страх перед окружающими. И нарочно, с каким-то непонятным наслаждением безумного царь гнал истину, заставляя себя уверовать в надвигающееся несчастье. С каждым мгновением становилось невыносимее оставаться одному в опочивальне. Казалось, будто сама ночь насторожилась и сейчас бросится на него через оконце тысячами бездушных призраков.

Весь в холодном поту, Иоанн сполз с постели, на четвереньках выбрался в сени и оглушительно закричал.

На крик выскочил из своего терема Федька Басманов.

— Царь! Опамятуйся, мой царь!

— Прочь, змея подколодная! — заревел Иоанн. — Бориса! Бориса с Ивашенькой!

И, только увидев царевича и Годунова, пришёл немного в себя.

— Не спокинете?… — прижался он крепко к плечу Бориса. — И ты, сынок, не спокинешь меня перед кончиной моей?…

— Лекаря бы, батюшка! — ,тревожно посоветовал Иван, помогая отцу улечься в постель.

— Поздно, дитятко! — безнадёжно махнул рукой Грозный. — Не жилец яз ужо на земли.

Царевич почувствовал на своей щеке горячее дыхание больного и понял, что отец сдерживает мучительные рыдания.

— Полно тебе… полно, батюшка!

Иоанн с трудом ткнулся лицом в подушку и придушенно всхлипнул.

— Где ты, Ивашенька?

— Здесь, батюшка, здесь!

— Не спокинешь?…

И, приподнявшись на локтях, устремил мокрые от слёз глаза в иконы.

— Пошто отнял ты, Господи, у меня Настасьюшку мою сизокрылую? Пошто разлучил с ангелом моим утешителем?

Он вскочил вдруг с постели и схватил посох.

— Израда! Всюду израда! Полон Кремль израдою чёрной!

Из груди рвались исступлённые вопли; звериный гнев, ужас и смертельная обида мутили рассудок.

— Извели! Настасьюшку, хранителя моего, извели! Иуды! Христопродавцы!

В оконце слизистой мутью сочился рассвет.

* * *

Царя разбудил благовест к поздней обедне. Наскоро умывшись, он пошёл в сопровождении Басмановых, Бориса и Ивана-царевича в церковь и сам отслужил обедню.