Итоги № 19 (2012)
Шрифт:
— В сценическом гриме вид у вас, Владислав Иванович, прямо мефистофельский. Не цыганских ли кровей будете?
— Нет, корни мои с Сицилии. А родился я в Сибири. И я кержак.
— Кержак — понятно, это старообрядец.
— Нет. Мы не старообрядцы. У кержаков вера дохристианской Руси.
— А солнечный остров каким боком?
— Фамилия Пьявко и отчество Иванович достались мне от первого мужа моей матери. С этим браком ей не повезло, они расстались, и однажды на танцах в красноярском Доме офицеров она встретила молодого летчика по имени Александр и по фамилии Амгуэма.
— Амгуэма — по названию заполярной речки?
— Я тоже так думал. Но здесь другая история. Еще в XVII веке, будучи в Голландии, Петр Великий присмотрел двух братьев из Сицилии, которые тоже учились корабельному делу. Одного звали Массимо, другого — Алессандро. Массимо так и остался мальчиком на побегушках, а вот другой брат вышел в корабельные мастера и уехал по императорскому приглашению в Россию. От этого Алессандро и протянулась ниточка к моему отцу, который в одной команде с будущей легендой отечественной авиации Бахчиванджи перегонял самолеты на Дальний Восток и по дороге, на промежуточном аэродроме, познакомился с моей матерью. Безумный двухнедельный роман… Обещал быстро вернуться, но так и не вернулся. Никогда.
Через некоторое время, когда я уже появился на свет, Бахчиванджи снова залетел в Красноярск, вот тогда мама узнала, что пилот Амгуэма разбился в тот же день, когда они улетели из Красноярска. Возможно, не случайно, потому что знал: на него поступил донос и на том конце маршрута его уже ждут…
Но и мой отчим Николай Маркович Бахин тоже был летчиком. Ему присудили высшую меру за то, что на своей собственной свадьбе ударил энкавэдэшника, но потом заменили на пожизненное. Ну а Рокоссовский, с которым он вместе сидел, вытащил моего «приемного батю» на фронт. И уже в поверженном Кенигсберге, за праздничным столом, полагая, что уж здесь-то все свои, он сказал о том, что победа добыта слишком дорогой ценой. Этого оказалось достаточно… А с матерью они познакомились, когда арестантский этап гнали через Красноярск в речной порт для отправки в Норильск. Пока молоденький конвоир отвернулся, мама около нашего дома передала бате буханку... Он заметил улицу и номер дома, и каким-то образом стал писать письма, когда ему уже это разрешили. История — как в кино...
В итоге мы перебрались
— И Смоктуновского помните?
— А как же! В десять лет мне в драке выбили зубы, и я страшно шепелявил. И вот Смоктуновский что-то замешкался в кулисах, а я суетливо дергаю его за штанину и твержу: «Кефа, Кефа, пойдем на ффену, реплику пропустиф». До сих пор помню этот эпизод.
— А он помнил?
— Была такая традиция: в первую неделю сентября все московские театры предъявляли музыкальной и театральной общественности свой молодняк. И вот в Доме композиторов лицом к лицу, сколько лет прошло, сталкиваюсь с великим Иннокентием Смоктуновским. Говорю: «Здравствуй, Кеша!» Он: «Не понял…» — «Кеша... Норильск... пацан, который тебя дергает за штанину и шепелявит: «Кефа, Кефа, реплику пропустиф». Он: «Владька? А что ты здесь делаешь?» — «Петь буду. Меня в Большой взяли…»
— Смоктуновский в Норильском театре тоже блистал?
— Там ему долго не давали толковых ролей. И когда Смоктуновский уходил, он поднатужился и собрал отходной обед, на котором сказал: «Я понимаю, что главному режиссеру Норильского театра в моем лице нужны были лишние штаны на сцене. К сожалению, к этой роли я не подхожу».
— При чем здесь лишние штаны?
— Это значит быть статистом без слов.
— Ну а как у вас голос прорезался?
— С детских лет собирал мелюзгу под выключенным репродуктором и воспроизводил для них все мелодии, которые слышал. Да так самозабвенно, что возмущенные соседи не выдерживали, кричали матери: «Нина, уйми ты свое радио!» Потом мать купила аккордеон, и я стал заниматься музыкой, пошел в хор. Но преподаватель сказал, что я со своим голосом торчу, как шило в заднице, — то есть вываливаюсь из слаженных рядов, солирую. И это стало чем-то вроде предвидения...
Я по очереди поступал во все театральные вузы Москвы и всюду проваливался на третьем туре. Последним был ВГИК. Рядом Студия имени Горького. Зашел, а там в одном павильоне снимают сцену в вагоне с Володей Ивашовым и Жанной Прохоренко из «Баллады о солдате», в другом — сцену в метро из «Добровольцев». Тут же услышал, что «какой-то» Леонид Трауберг ведет набор на высшие режиссерские. Пошел, все сдал, оставалось только собеседование. Сижу, жду своей очереди, а вокруг такие серьезные дяди и тети... Если среди своих сверстников не прошел, подумал я, то здесь и подавно не возьмут. И... в военкомат…
Так я стал курсантом Коломенского артиллерийского училища, где вскоре вместо пушкарей стали готовить ракетчиков. Решение о перепрофилировании принимали после инспекции, которую проводил маршал Малиновский. А через несколько лет, когда я уже служил в ракетных частях на Дальнем Востоке, Родион Яковлевич помог мне уволиться из армии, по сути дела помог стать певцом.
— А почему оперным?
— Тут целая история. В 1959 году, еще курсантом, я получил десять суток отпуска. В Норильск ехать далеко, и я остался у тетушки. Как сейчас помню: июнь, должно состояться открытие ВДНХ. До реконструкции она называлась ВСХВ. Но открытие сорвалось, и я пешком пошел в центр. Дошел до Большого, а там столпотворение. Смотрю: симпатичная девчонка кого-то ждет, я у нее и спроси, что здесь творится. Она в ответ: «Читать умеешь? Посмотри на колонну». А там написано, что в Большом дают «Кармен» с участием итальянского тенора Марио Дель Монако. Спрашиваю, что такое «Кармен». Она: «Ты что, дурак или прикидываешься? Это опера». В общем, провела она меня в театр, посадила на галерку. Договорились, что после спектакля встретимся у колонн, но так и не встретились. В тот день вместе с Марио Дель Монако пела Ира — Ирина Константиновна Архипова…