Итоги № 19 (2012)
Шрифт:
Я был сражен и исполнителями, и самой оперой. Возвращался на электричке к тетке и уже знал, что без театра не смогу.
— И маршал так легко отпустил?
— Всеми правдами и неправдами пробился к нему на прием, напомнил, как пел, когда он был у нас в Коломне, «Вьется, вьется знамя полковое, / Командиры впереди». Вопрос не сразу был решен. Но был решен. А когда окончил вокальное отделение ГИТИСа и был принят в Большой, прислал Родиону Яковлевичу приглашение. На премьеру «Чио-Чио-сан», где я дебютировал с партией Пинкертона, он не попал, лежал в госпитале. А на последнем прогоне был. В маршальской
— Насколько помнится, в «Чио-Чио-сан» тогда пела Галина Вишневская. Это была ваша первая встреча?
— На сцене — да. А познакомился я с Галиной Павловной, когда поступал в Большой. Нас было триста человек, по пятьдесят на место, а она возглавляла приемную комиссию. Вышла после первого тура и наговорила кучу комплиментов мне и моему педагогу. Поверить было невозможно.
— Говорят, Вишневская была чертовски хороша!
— Вы даже не представляете насколько!
— И такая же монументально-холодная?
— Она не то чтобы холодная, скорее величественно-мраморная. На сцене это смотрелось великолепно. Например, в «Аиде», где вместе с Галиной пели Ирина Архипова, Зураб Анджапаридзе и Павел Лисициан, — это был знаменитый состав… Если Ира была у меня, как амфора, то Галина — как статуэтка. Очень интересная и красивая она была в «Тоске», хороша в «Фиделио», даже очень… И на самом деле она очень женственная и очень ранимая. А вот ее якобы стервозность — это маска. Она никого близко к себе не подпускает. Я думаю, ее внутренний мир до конца не был открыт даже супругу Мстиславу Ростроповичу.
— У Галины Вишневской чего больше — артистизма или организаторских способностей?
— Скажу так: она актриса одного режиссера, который понял ее природу. Это Борис Александрович Покровский. Он много ей дал, очень много, и она не стеснялась об этом говорить. Да и я не стесняюсь, потому что и я ученик Покровского.
…Но на язык Вишневской лучше не попадать. Да и построить она могла кого угодно. Помню случай, когда одна из артисток пришла в театр без чулок и, столкнувшись с Галиной Павловной, услышала: «Ты чего это с голыми ногами в театр ходишь? Денег нет на чулки? Могу дать».
— И как же уживались в одном театре сразу три примы — Архипова, Вишневская и Образцова?
— Добавьте Милашкину, Синявскую... Сцена большая, места хватало...
— Вы часто пели вместе с Ириной Константиновной?
— Конечно. Хотя и у нее, и у меня были и другие партнеры и партнерши.
— Ирина Константиновна была модница, любила одеваться?
— Любила. У нее была великолепная портниха, а материалы мы привозили из-за границы.
— Экономили на командировочных?
— Мы с Ирой — никогда.
— Но ведь девяносто процентов вашего заработка забирало государство.
— Я на этом не зацикливался. Ирина тоже.
— И от зарубежных постановок случалось отказываться?
— Случалось. Я развернулся и уехал из Аргентины, куда меня пригласили петь Германа в их «Пиковой даме». Посмотрел, что за постановка, и... послал их. Госконцерт,
— Герман выходил в полосатых трусах?
— Хуже… Но контракт сорван, и мне сказали, что не выпустят больше за границу. А мне плевать — у меня в распоряжении одна шестая часть суши!
— А где в советские времена певцы зарабатывали основные деньги — в театре или на гастролях?
— Это в шоу-бизнесе, тогда на эстраде, были какие-то левые концерты. У нас левых не было, но мы и в театре хорошо получали. Все-таки ведущие исполнители.
— И сколько надо было спеть Германов, чтобы купить машину?
— Как-то мы с Ирой посчитали, что за одни гастроли в Италии она сдала государству столько валюты, что можно было купить целый автопарк. Это не фигура речи, а на полном серьезе.
— Как вам досталась партия Пинкертона в «Чио-Чио-сан»?
— По сей день благодарен Галине Павловне за то, что она взяла меня в Большой и предложила спеть Пинкертона. Но прежде, чего я не знал, она посоветовалась с Ириной: дескать, у нас появился парень из ГИТИСа, хочу, чтобы он у меня спел Пинкертона. А до этого у меня была крохотная роль, буквально в три слова, в «Мазепе». Я пел Искру, друга Кочубея, а Ирина Константиновна — Любовь. И Ирина так сказала Вишневской: «Я не слышала, как он поет, потому что там и петь нечего, но играет здорово». Вот так и решилась моя судьба.
— А как судьба свела вас с Ириной Архиповой?
— После премьеры «Чио-Чио-сан» с моим участием театр бурлил. Видите ли, всех страшно интересовало, почему это Вишневская отдала партию Пинкертона какому-то выскочке. И пока Ирина была на гастролях в Америке, Галина в одиночку держала оборону. Ирина приехала, послушала спектакль и приняла волевое решение отправить меня на учебу в Италию — подучиться и вообще подальше от театральных страстей и сплетен. Вот тогда между нами и завязалась переписка, но по старой памяти всякий раз, когда в театре шла опера «Чио-Чио-сан», я присылал Галине огромный букет цветов. А потом как-то так получилось, что Ирина стала все больше и больше занимать мое внимание. Помнится, Зураб Анджапаридзе сказал мне тогда: «Тут у тебя ничего не получится». Ирина была старше меня, к тому же замужем. Но он ошибался…
— А как же Вишневская?
— О, это отдельная история. Я готовил с Ириной партию Хозе из «Кармен». В это время Галина тоже собралась петь Кармен и хотела, чтобы я был ее партнером, а дирижировал Ростропович. Дело в том, что Вишневская была в то время членом худсовета театра и председателем цехкома оперы, и от ее мнения зависели вводы артистов в спектакли. В общем, она была категорически против, чтобы я пел с Ириной. И после этого худсовета две подруги столкнулись у лифта. Некоторые свидетели утверждали, будто Ирина Константиновна, которой по природе не была свойственна бранная лексика, грубо выразилась в адрес Галины Павловны. Дело дошло до парткома. А вскоре, по-моему, и весь мир знал, что две примадонны Большого театра поссорились из-за какого-то Пьявко. Потому, дескать, что сначала он ухаживал за одной, а потом стал ухаживать за другой.