Итальянская свадьба

Пеллегрино Ники

— Тебе легко говорить, тебе не приходится здесь работать и изо дня в день терпеть его придирки. — Адолората уронила голову на руки. — О господи, понятно, сейчас я никуда не уйду. Не сейчас, когда он болен и все такое, но я просто решила немного повременить с этой идеей, пока ему не станет лучше. Вполне вероятно, что я и свадьбу тоже отложу.

— Нет-нет, не делай этого. Папа не захочет. Адолората покачала головой:

— Все должно быть только так, как хочет папа, не так ли?

Она встала и вернулась на кухню.

Пьета за ней не пошла. Когда

у Адолораты делалось плохое настроение, ей следовало побыть в одиночестве. Пьета решила побродить по рыночным рядам, чтобы отвлечься.

Обычно Пьета жила в таком напряженном ритме, что у нее практически не оставалось свободного времени. Потерянная, издерганная, она прошла мимо прилавков с дешевыми сумочками и поддельными духами, мимо забегаловок, пропахших жареной картошкой и жирными сосисками, мимо торговцев, на все лады расхваливавших чудодейственные чистящие средства, потом обратно через Хаттон-Гарден, мимо ювелирных лавок и наконец отправилась домой.

Дома все было так, как она оставила: ткань, натянутая на раму, подушки на стульях, — сейчас они с мамой должны были сидеть на них и вышивать. Ей показалось, что все здесь наводит тоску.

Она болталась по дому без дела; перебирала бисер, переставляла вещи, и без того стоявшие на своих местах, заваривала себе чай, наливая чашку за чашкой, хотя ей совсем не хотелось его пить. Она так часто мечтала, чтобы в доме наступила тишина. Теперь, когда ее желание исполнилось, когда в доме больше не грохотали сковородки, когда запахи жареного лука или вареного мяса не поднимались вверх, наполняя ее комнату, ей стало невыносимо здесь находиться.

Пьета вышла на улицу и присела на лавочку на церковном дворе. По крайней мере, здесь она сможет отвлечься, слушая болтовню конторских клерков, выбегавших на десять минут на улицу покурить. Но, понаблюдав несколько минут, как люди входят и выходят из офисов, она поняла, что с нее хватит. Она беспокоилась о родителях; беспокоилась, что мама растеряется в безучастно-деловитой атмосфере больницы или что папе вдруг станет хуже. Она встала и быстро зашагала к главной улице, чтобы поймать такси.

Однако едва она вбежала в палату, как ей стало ясно, что отцу намного лучше. Прижав руку к груди, он громко стонал, в то время как мать поправляла ему подушки.

— Не так, не так, Катерина. Повыше. И еще одну под голову. И принеси-ка мне попить… О, как это ужасно — быть инвалидом!

— Ты не инвалид, Беппи. Перестань разыгрывать комедию! — решительно отрезала мать.

— Доктор сказал, что мне надо изменить образ жизни. Ты сама слышала. Никаких стрессов. И я обязательно начну ходить в спортивный зал, как Иден. Буду поднимать тяжести или заниматься на велотренажере. Снова войду в форму и стану сильным, Катерина, вот увидишь. Во мне проснулся юноша, которому не терпится вырваться на свободу.

Пьета встретилась глазами с матерью, и обе с трудом сдержали улыбку.

— Беппи, тебе надо отдохнуть, — напомнила ему мать. — Не думай об этом сейчас. Просто расслабься, пока ты здесь, в больнице, а о том, чтобы входить в форму, мы подумаем, когда ты вернешься домой.

— Но как же ты? — Теперь в его голосе звенела тревога. — Как ты будешь ухаживать за мной в больнице? Что ты будешь

кушать?

— Со мной все будет нормально. О еде я думаю сейчас меньше всего.

— Нет-нет, тебе обязательно надо как следует покушать, — настаивал он. — Обязательно зайди в «Маленькую Италию» по пути домой. Попроси их подать тебе порцию тушеной оленины с подливой. Она совсем нежирная, тебе понравится. Только не подливу с панчеттой [19] , потому что Адолората кладет туда многовато перца, тебе не понравится.

19

Панчетта — сырокопченая грудинка или корейка.

— Но меня вполне устроит гренок с яичницей, — настаивала она.

— Господи, ты всегда так говоришь. Тогда возьми оленину с салатом, если паста для тебя слишком тяжелая. Или суп? Может, Адолората сварит тебе супчик.

Некоторое время Пьета слушала их пререкания. Наконец отец закрыл глаза и задремал.

— Это произошло так неожиданно, — вполголоса сказала мать, наблюдая за тем, как его грудь плавно вздымается и опускается. — Твой отец всегда был таким здоровым и бодрым, целый день на ногах. Видеть, как он лежит вот так…

— Врачи говорят, с ним все будет в порядке, мама. Они быстро начали лечение, а это очень важно. Мы должны им доверять.

— Я понимаю, но все-таки… Боюсь, я не смогу оставить его одного. Мне, наверное, лучше здесь переночевать. Если что, вздремну вот тут, на стуле.

Пьета посмотрела на мать. На ее тусклом, землистого оттенка лице сейчас особенно явственно проступила сетка глубоких морщин.

— Папа прав. Тебе надо поехать домой и нормально поесть, — сказала она матери. — А потом хорошенько выспаться. А завтра чуть свет ты можешь вернуться в больницу.

— А если что-то случится, а меня здесь не будет? Я не смогу заснуть от беспокойства.

— Тогда ты поможешь мне с вышиванием. Мы будем работать до изнеможения. Поехали вместе домой, мама.

— Еще нет… Если не возражаешь, я останусь здесь еще на несколько часов, пока не увижу, что я ему не нужна. А потом приеду домой и помогу тебе с платьем Адолораты. Если оно не будет готово к свадьбе, это ужасно расстроит твоего отца.

К тому времени, как мама открыла входную дверь, Пьета уже сидела за вышиванием. Погрузившись в это занятие, она сразу почувствовала себя намного лучше. Размеренные движения иглы успокаивали ее, и теперь, когда она втянулась в работу, ее мысли блуждали свободно.

Мать вошла и, не говоря ни слова, взяла иголку.

— Все в порядке? — спросила Пьета.

— Надеюсь, — проговорила мать чуть слышно.

— У тебя усталый вид, мама. Почему бы тебе не прилечь? Я уверена, что одна со всем справлюсь.

— Я не хочу спать, Пьета. Есть тоже не хочу. Оставь меня в покое и дай мне работу.

Некоторое время они вместе шили в тишине, аккуратно прилаживая каждую бисеринку. Дело продвигалось медленно, и Пьета была рада помощи, хотя ее беспокоило состояние матери. Та сидела с отсутствующим видом и, судя по ее молчанию, полностью погрузилась в собственные мысли.