История советской литературы

Леонов Борис Андреевич

— Это жестоко!

А через несколько секунд Андронников заразительно хохочет:

— Как же я попался! Нет, это грандиозно…

129

Однажды я оказался членом какой-то комиссии, проверявшей работу Дома литераторов. На определенный час такого-то числа была назначена встреча членов комиссии в кабинете директора Дома литераторов Филиппова Бориса Михайловича.

Так вышло, что пришел я на эту встречу раньше положенного часа. Секретарь деликатно сообщила, что хозяин кабинета вышел и попросила его подождать. Тут

же предложила угостить чаем или кофе.

В этот момент в приемной появился Борис Михайлович.

Низенький, плотный, с гладко причесанными волосами. Поздоровался и пригласил пройти в кабинет.

— Вы уж извините, — сказал я, закрывая дверь, — что заявился раньше назначенного срока.

— Это даже хорошо, — радушно улыбнулся хозяин кабинета. — А мы сейчас попросим секретаря приготовить нам чайку с лимончиком…

Постепенно разговорились.

Я поведал ему об очередных вступительных экзаменах в институт кинематографии, где я был председателем предметной комиссии по языку и литературе. Вытащил записную книжку и попросил разрешения познакомить его с какими-то курьезами, выловленными в сочинениях вчерашних школьников.

И стал читать:

«Печорин долго добивался любви Бэлы и добился-таки, что нам, мужчинам, не всегда удается».

«Беднейшему крестьянству нечего было терять, и оно с удовольствием пошло в колхозы».

«Пушкин вращался в высшем свете и вращал там свою жену».

«Гоголь вывел образ дубинобриоголовой Коробочки».

«Тургенев показал женщину в более расширенном виде».

«Ленин распустил слух, что отечество в опасности».

«У Базарова язык был тупой, а потом заострился в спорах».

Борис Михайлович очень оживленно реагировал на мои цитаты. Затем выдвинул ящик стола, вытащил из него папку и сказал:

— А я вам тоже приведу «шедевры» подобных казусов. Но не из сочинений абитуриентов, а из лекции одного театроведа. Этими записями поделился со мной Григорий Маркович Ярон. Помните такого замечательного актера в Театре оперетты?! Так вот Григорий Маркович отличался помимо своей удивительной талантливости еще и тягой к знаниям. Он нередко посещал лекторий в клубе творческой интеллигенции.

И вот однажды после очередной лекции он ворвался ко мне в кабинет и страдальчески произнес: «Борис Михайлович, голубчик! Не могу молчать. Хочу поделиться перлами, которые я записывал во время лекции одного из ваших театральных теоретиков, которого вы пригласили для повышения нашего самообразования».

Он раскрыл тетрадь и начал читать. А потом я попросил у него листок с этими перлами. Вот они.

«Слово „театр“ есть синоним, который ничего не обозначает».

«В греческом театре были свои закономерности, были бездарности, которые приводили публику в досаду».

«Иркутская история» — это мелодрама, исторгающая слезы и прочие аксессуары».

«Якорная площадь» Штока — опасный предикат психологизма, близкий

к психоложеству».

«Режиссер Плучек в своих постановках испытывает систему буржуазных отмычек».

— Ну и так далее, — Борис Михайлович закрыл папку. — Вы знаете, чем завершил Ярон свое «не могу молчать»? Он сказал, что все услышанное им напоминает одного дореволюционного рецензента об одной постановке: «Актеры играли дурно, несмотря на декорации…»

130

Ираклий Лаурсабович Андронников вспоминал о своих встречах с великим актером Александром Алексеевичем Остужевым.

— Настоящая-то его фамилия была Пожаров. Но друзья посоветовали ему переменить фамилию на прямопротивоположную — Остужев. Аргумент был такой. «Представь себе, — говорили друзья, — что произойдет, если вдруг из публики начнут тебя вызывать: „Пожаров! Пожаров!“ Все непременно подумают, что это театр горит!»

— А вообще-то, — продолжал Андронников, — это был удивительный человеческий экземпляр. Причем, заметьте, одно дело Александр Алексеевич на сцене, играющий героев Шекспира и Шиллера. И другое дело — он в жизни, когда из его уст вырываются слова «слямзил», «слопал», «сшамал», «стырил».

Однажды Андронников и Остужев оказались вместе в Боткинской больнице.

Остужев часами просиживал в палате Андронникова, что давало основание медперсоналу предлагать несколько раз Остужеву перебраться в палату к Андронникову.

Кстати, Андроников не возражал.

Выслушав в очередное раз такое предложение, Остужев не сдержался и возмутился: он терпеть не может никаких соседей по комнате. Даже спать не может, если по близости кто-то дышит.

— Но ведь Андронников дышит, когда вы сидите у него в палате?!

— Этого я не учел! — заметил старик Остужев и перебрался в палату к Ираклию Лаурсабовичу.

— И надо вам сказать, — подытожил Андронников, что все те дни, что мы провели вместе, Александр Алексеевич спал, как убитый…

131

Писатель Евгений Петрович Федоровский в начале 50-х годов служил в армии, в авиации, обеспечивая наземное обслуживание боевых самолетов.

Однажды в их полку произошло ЧП.

И все знали, что непременно в «гости» пожалует маршал авиации Новиков Александр Александрович. Командующий дальней авиацией в таких случаях сам лично вылетал на места, не предупреждая о времени своего прилета на «объект».

Поэтому начальство полка распорядилось выставить постовых у тех взлетно-посадочных полос, куда мог приземлиться самолет командующего. В задачу постовых входило немедленно сообщить в штаб о прилете высокого начальства.

Федоровский оказался среди тех, кого направили на это задание.

С утра шел нудный затяжной дождь. Небо было закрыто тучами. Укрывшись под деревом, Федоровский прислонился к стволу березы и вроде бы даже вздремнул.

Прокинулся он, услышав, как кто-то отчетливо его окликнул: