История советской литературы
Шрифт:
— А та, что перед тобой, за тобой, слева, справа, над тобой, под тобой и в себе.
После паузы, занятой, видимо, подсчетами, молодой эрудит заметил:
— Так получается-то семь?!
Егор Исаев неожиданно среагировал:
— Ну, ты меня жить не учи!..
113
В Литературном институте заочно учился Володя Коновалов.
Кажется, был он из Иваново. Был ничем не примечательным, молчаливым, больше слушающим других. Говорить однако приходилось и ему и на занятиях, и на зачетах, и на экзаменах.
И
— Фольклор лично на меня тоже оказал огромное воздействие. Ага. После этого воздействия я тоже начал писать гениальные вещи. Ага. Вот только одна, пока только одна из них, которую я написал вчера. Ага.
«У Пети не было друзей.
И родители подарили ему Гуся.
Они очень сильно подружились. Стали неразлучными. Куда Петя, туда и Гусь. Куда Гусь, туда и Петя.
Однажды Петя с ребятами купались в бурной речке. И неожиданно Петя стал тонуть. А ребята кричать:
— Помогите! Помогите, Петька тонет!
Гусь, который недалече клевал травку, услышал эти крики. Прибежал к речке, бросился в воду и вытащил Петю.
На радостях родители собрали близких, знакомых, друзей.
И… зарезали Гуся».
114
Долгое время в среде писателей ходила байка о том, как Михаил Аркадьевич Светлов был народным заседателем в суде. Но в качестве оного он выступил всего однажды на процессе по изнасилованию.
Истец — дородная бой-баба убеждала суд, что ее зверски изнасиловал вот этот презренный тип.
А презренным типом оказался плюгавенький мужичонка, ростом по грудь истцу.
Когда была заслушана жалоба и судья, тоже женщина, предложила народным заседателям задавать вопросы истцу, Светлов спросил:
— Ну как же так могло случиться, что вас, такую сильную, крепкую женщину мог одолеть, извините, столь тщедушный и маломощный насильник?
— Вы знаете, я была тогда словно под наркозом.
Светлов тут же поинтересовался:
— Под общим или под местным?
Зал по-достоинству оценил едкую иронию народного заседателя, для которого этот процесс и оказался последним…
115
Жизнь подарила мне возможность личного общения с автором романов «Барсуки», «Вор», «Русский лес». А знакомство состоялось после того, как я по просьбе Ставропольского книжного издательства написал предисловие к сборнику произведений Леонида Максимовича Леонова «В годы войны и после». В него вошли повесть «Взятие Великошумска», пьесы «Нашествие» и «Лёнушка» и публицистика военных лет.
Ему понравилось мое предисловие. Но он попросил заменить имя на псевдоним. И не потому, что Леонов хвалит Леонова, а потому что он недавно похоронил брата Бориса.
Мне было
С тех пор мы нередко перезванивались.
Однажды позвонил ему, поинтересовался здоровьем. Потом напрямую спросил, как он относится ко всему происходящему в стране после августа 1991 года.
— Вы знаете, — прозвучал в трубке глуховатый голос, — происходящее напоминает мне такую ситуацию. Нам сообщают, что наша мать тяжело больна. Мы спешим в дом к матери. Она лежит на кровати. Мы мажем ножку кровати йодом и говорим: «Не волнуйся! Сейчас тебе станет лучше!»
116
Корней Иванович Чуковский рассказывал, как они с приятелем поспорили, какой бывает снег по цвету.
Чуковский утверждал, что он бывает и розовый и синий.
Приятель считал, что это — самая настоящая импрессионистическая галиматья, бредятина, потому что на самом деле снег бывает только белым. И в доказательство своей правоты привел такие сочетания, как «в белом поле», значит, в снежном поле, «белый, как снег».
— Знаешь, — предложил Корней Иванович, — а что мы собственно спорим? Давай зайдем к Илье Ефимовичу Репину, благо его дом недалеко, и спросим у него.
Так и решили.
Подойдя к дому, постучали. А Репин не любил, когда его отрывали от работы. Долго не открывалась дверь: значит, художник работает. Но вот послышались шаги. Дверь приоткрылась:
— Ну, чего вам? — недовольно спросил Репин, не отвечая на приветствие приятелей.
— Илья Ефимович, хотим спросить, какой по цвету бывает снег? — обратился к хозяину дома Корней Иванович.
— Только не белый! — и Репин захлопнул дверь…
117
С писателем Владимиром Алексеевичем Солоухиным познакомился тоже после того, как по просьбе Ивана Стаднюка написал предисловие к однотомнику его прозы «Мать-мачеха», вышедшему в издательстве «Московский рабочий» в 1969 году. Помимо автобиографического романа, давшего название сборнику, в него вошли такие прекрасные его рассказы, как «Варвара Ивановна», «Каравай заварного хлеба», «Закон набата», «Моченые яблоки» и многие другие.
Рассказы как бы продолжали заявленную в лирических повестях «Владимирские проселки» и «Капля росы» тему возвращения к отчему краю, к родной земле, то есть к теме, ставшей в 1960-х годах одной из ведущих в русской прозе.
У Владимира Алексеевича она наделялась не просто ностальгическими переживаниями человека, ушедшего из села в город, но и открытиями богатств родной природы и творческого духа. Именно так прочитывались его «Письма из русского музея», «Черные доски», «Третья охота».
Об этом у нас шел разговор, когда я лично встретился с Солоухиным в доме творчества Переделкино.