История советской литературы

Леонов Борис Андреевич

— Но как же я узнаю, что ему станет плохо?

И тут отозвался Марк:

— А я сам через каждые пятнадцать минут буду тебе об этом напоминать…

124

В театре Советской Армии состоялась премьера пьесы Ивана Фотиевича Стаднюка «Белая палатка».

После премьеры автор пригласил актеров и друзей на товарищеский ужин, совместив его с обсуждением просмотренного спектакля. Помнится, слова попросил писатель Николай Андреевич Горбачев. Попросил, видимо, не только потому, что «не мог молчать», а для ответа одному из критиков, не очень-то

по-доброму оценившему и саму пьесу, и спектакль.

— Хочу вам напомнить о премьере пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион», — начал Николай Андреевич. — После окончания спектакля публика неистовствовала. Она долго вызывала актеров. Потом потребовала на сцену автора. Растроганный Бернард Шоу раскланивался, благодарил.

И вдруг к сцене приблизился человек, раздраженно выкрикивавший:

— Дрянь пьеса! Дрянь спектакль! И вы никуда не годный драматург!

Бернард встрепенулся, ожил, наклонился к кричавшему в его адрес непристойности и сказал: — Я с вами абсолютно согласен.

Потомразвел руками и спросил:

— А что с этими-то будем делать?

125

В малом зале Дома литераторов шло обсуждение повести Николая Воронова «Юность в Железнодольске».

Особенно рьяно против повести, ее идейного содержания выступал критик Григорий Бровман.

В прениях попросил слово Павел Филиппович Нилин.

Начал он свое выступление так:

— Григорий Бровман работает в критике по принципу: «Кого добивать?..»

126

Михаил Матвеевич Годенко рассказал однажды о том, как, находясь в родном селе на запорожской земле, услышал известие по радио, что в ознаменование трехсотлетия присоединения Украины к России Крым передан в ведение Украины.

— Это, — говорил Годенко, — с моей точки зрения, беззаконие: ведь и Крым, и Севастополь — исконно русская земля. Здесь и русский флот, тут и могилы русских воинов, матросов. Севастополь-то — город русской славы.

Конечно, усидеть дома не смог.

Вышел на улицу.

Навстречу сосед.

— Мыкола, чув?

— Чув.

— Ну и шо скажешь?

— А шо скажу? Ото и скажу, шо колы четырехсотлиття возъеднання будемо видмечаты, то и Кавказ виддадуть…

127

Известный киновед, профессор Николай Алексеевич Лебедев, работавший по ВГИКе заведующим кафедры Истории советского кино, вспомнил о том, как будучи Ученым секретарем Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства оказался в довольно-таки пикантном положении накануне окончательного утверждения списка очередных лауреатов.

Обычно утверждать список кандидатов на звание лауреатов в Кремль ездил либо Председатель Комитета Александр Александрович Фадеев, либо его заместитель Сурков Алексей Александрович. А тут Фадеев приболел, Сурков оказался в заграничной командировке, о чем Николай Алексеевич доложил курировавшему их работу Маленкову.

— Ничего, — отозвался Георгий Максимилианович. — Пойдем к товарищу Сталину вместе. Вы и доложите о выдвинутых соискателях, а я вас поддержу…

В кабинете Сталина

оказались Молотов и Каганович.

Маленков сообщил Сталину о готовности списка кандидатов на очередные премии и о том, что ни Фадеева, ни Суркова в Москве нет.

— А кто же докладывать будет? — спросил Сталин.

— Вот Лебедев Николай Алексеевич, ученый секретарь.

Наступила пауза.

Сталин прошелся вдоль стола. Вернулся к вошедшим Маленкову и Лебедеву. Постоял. И неожиданно спросил:

— Маленков, почему погибла римская империя?

Георгий Максимилианович после непродолжительного молчания ответил:

— Не знаю, товарищ Сталин.

Тот повернулся к сидящим за столом Молотову и Кагановичу.

— Молотов, почему погибла Римская империя?

— Не знаю, тут же отозвался Вячеслав Михайлович.

— Лазарь, может быть, ты знаешь, почему погибла Римская империя?

Когда и тот заявил, что не ведает об этом, Сталин сказал:.

— Римская империя погибла потому, что ею начали управлять ученые секретари… Докладывай, Маленков!..

128

Агния Львовна Барто, которую знают многие и многие поколения россиян, прошедшие «классы» доброты и юмора в самом раннем детстве, на ее стихотворных уроках, любила рассказывать разные истории розыгрыша известного телерассказчика и исследователя творчества Лермонотова Ираклия Лаурсабовича Андронникова.

Вот одна из ее историй.

В 1964 году страна готовилась отметить 150– летний юбилей Михаила Юрьевича Лермонотова. Естественно, что Ираклий Андронников был задействован в подготовке торжества, став членом лермонтовского комитета, созданного для проведения этих торжеств.

И вот Агния Львовна позвонила Андронникову и старушеским голосом сказала:

— Вы уж извините меня… Я… старая пенсионерка… Прошу у вас помощи… Помогите мне улучшить жилищные условия. В связи с юбилеем Лермонтова… Я его родственница…

— Родственница? — воодушевился Андронников. — И по какой же линии?

— По линии тети, — отвечает Барто, зная, что у Михаила Юрьевича действительно были тетки.

— А какое колено? — допытывается Андронников.

— Четвертое.

— А вы не ошибаетесь?

— У меня есть доказательства… У меня есть письма и стихи… В сундуке хранятся.

— Тогда разрешите мне зайти к вам прямо сейчас, — взволнованно предлагает Андронников.

— Сейчас уже поздно… Десятый час. Мы с сестрой рано ложимся спать… Сестра еще старше меня.

— Тогда завтра с утра я буду у вас.

— Нет. Завтра утром нас с сестрой повезут в баню… Вы, пожалуйста, заходите после двух.

— Спасибо… Непременно буду после двух. Только, — тут же он предупреждает, — до моего прихода вы никому из членов нашего комитета больше не звоните.

— Зачем же? — успокаивает Андронникова Агния Львовна. — Запишите адрес. Лаврушенский переулок, семнадцать…

Андронников не сразу понимает, что это дом писателей. А когда Барто назвала себя, наступила длительная пауза. И слова: