Истоки
Шрифт:
Растерянный от смущения, Бауэр отвечал хуже, чем следовало. Зина села на стул у двери и, сжав под белым шелком маленькие девичьи коленки, стала тихонько ждать, когда сестра окончит разговор.
Бауэр чувствовал на себе ее взгляд, краснел все больше и, несмотря на все усилия, не мог сохранить того невозмутимо-почтительного спокойствия, с которым он решил держаться. Валентина Петровна узнала от него только, что Шеметун уехал. Она непринужденно расхаживала по комнате, простукивая тонкими каблучками молчание Бауэра. Вот прислонилась бедром к столу, уперев в бок белую руку.
— Удивительно, —
Бауэр открыл было рот, чтоб произнести выученную для подобных случаев фразу: «Потому что я чех, славянин», — но не успел.
— Зина, смотри, как смешно он пишет по-русски!
Нагибаясь с лорнетом над столом, Валентина Петровна задела Бауэра. Холодный блик от ее лорнета сполз о его волос на висок.
Никакими силами не мог Бауэр вспомнить нужное русское слово, чтоб извиниться.
— Сколько вам лет? — осведомилась Валентина Петровна.
— Двадцать шесть.
— Пойдемте!
Она велела Бауэру показать ей лагерь, заранее предупредив:
— Только в коровник я не пойду!
Тогда Бауэр с преувеличенной услужливостью повел ее в офицерский домик. Встретившийся по дороге артельщик вытянулся перед ними, а русский солдат у крыльца перепугался, потому что, кроме венгра-повара, с которым и сам Бауэр едва мог объясниться, в домике никого не было. Солдат в смятении метнулся за дом, прибежал обратно, пожал плечами и в конце концов пробормотал что-то, показывая на старый обуховский парк.
Двинулись в парк. С неприятным чувством Бауэр ощущал на себе взгляды пленных, столпившихся у ворот. Краем глаза он заметил, как проплыла мимо коляска, сверкая спицами, и бросил мимолетный взгляд на венгра Лайоша, который, выпрямившись, восседал на козлах.
Вошли в одичавший парк; Бауэр то шел впереди, отстраняя ветки кустов, то отставал, соображая, в какую сторону направиться. Взгляды молодых женщин так и жгли его затылок и спину. Его смущение забавляло Валентину Петровну.
Старая аллея вела теперь по настоящему лесу, через вырубку, где торчали свежие пни и поленницы дров, заросшие невиданно буйными травами, кустами ежевики и земляникой. За вырубкой, под свесившимися ветвями дряхлой дуплистой плакучей ивы, гнила зеленая вода небольшого пруда.
Пробираясь через кусты ежевики, местами почти совсем закрывшими дорогу, Валентина Петровна приподнимала легкую юбку, обнажая невольно ноги, слишком полные для ее узкоплечей фигуры. На прогалине между кустами она вдруг обернулась небрежно и ударила Бауэра лорнетом:
— А вам, наверное, тоскливо тут.
Бауэр в смятении затряс головой:
— Нет, нет!
— Что ваша жена?
— У меня нет жены.
— Нет? Так вы не крестьянин?
— Нет. Я учитель.
— Зина, — обернулась к сестре Валентина Петровна, — видишь, как я разбираюсь в физиономике… Почему же вы не офицер? Вы политический, да? Я политических не люблю. Как вас зовут?
— Вячеслав Францевич.
— Постой, Зина, это интересно… Я думаю, человеку из интеллигенции трудно служить и жить среди черни, с простыми солдатами… Особенно в плену.
Бауэр вдруг
— Лучше быть в русском плену, чем служить, как раб, немцам и немецкому императору.
Валентина Петровна засмеялась.
— Значит, все-таки — политический! Я так и знала. Я разбираюсь в физиономике. Выслужил бы офицерский чин на службе у государя, как оно и приличествует интеллигентному человеку, — говорил бы иначе. Тогда и в плену не был бы рабом. Случаются и у нас люди, лишенные таланта жить достойно, — плохой офицер, негодный чиновник — и вот, вместо того чтоб честно служить царю, они пробавляются… службой народу!
Тут Валентина Петровна перешла на французский язык. Бауэр, испытывая какое-то жжение в груди, неуместно и безуспешно попытался еще вмешаться в беседу сестер:
— Чехи и не стремятся к австрийским чинам…
Тем временем они подошли к старому барскому дому. С балкона, чьи деревянные перила грозили обвалиться, смотрела на них какая-то фигура в одном нижнем белье. Перед грязной входной дверью серым блеском отливала большая лужа помоев; на бывших цветочных клумбах под широкими листьями лопухов гнили поваленные деревья.
Валентина Петровна нетерпеливо обратилась к Бауэру:
— Где же eher docteur [126] ?
Бауэр покраснел и пожал плечами.
— Послушайте, а он тоже понимает по-русски, eher docteur?
— Доктор Мельч тоже чех, значит, по меньшей мере, понимает. Здесь все пленные офицеры — чехи.
Валентина Петровна опять засмеялась.
— Среди чехов, как видно, тоже бывают интересные люди… Ах, а знаете ли вы студента из ваших, вольноопределяющегося, кажется — такой смелый и гордый, интересный и по-русски понимает? Он что, тоже чех?
126
дорогой доктор (франц.).
— Нет, — только и сказал Бауэр.
Зинины большие глаза невольно, хотя и без интереса, остановились на нем, и Бауэр потерял нить разговора.
Валентина Петровна подметила его замешательство и, собравшись уже уходить отсюда, воскликнула довольно бестактно:
— Ах, Зиночка, да ты имеешь успех! И у кого!
Зина явно обиделась на шутку, а к Валентине Петровне вдруг вернулось ее прежнее равнодушие.
— Ну, хватит, — сказала она. — Проводите нас на улицу.
Они выбрались прямо к хуторскому двору и наткнулись на лупоглазое любопытство кучки пленных.
Бауэр старался не смотреть в их сторону.
В ту же минуту Валентина Петровна увидела доктора Мельча и радостно крикнула:
— Вон он! Позовите его!
И не успел Бауэр выполнить ее приказание, как она сама поспешила к Мельчу и сразу заговорила с ним по-французски. Потом только, заметив, что Бауэр по-прежнему следует за ней, Валентина Петровна махнула ему рукой:
— Можете идти! Мерси!
Бауэр от растерянности забыл приветствовать Мельча; и так как Мельч с дамами двинулся по улице в сторону винокуренного завода, Бауэру волей-неволей пришлось-таки повернуть к лагерю.