Истоки
Шрифт:
Русский солдат, который плелся за ними, как пастух за стадом, вздыхал озабоченно:
— Ох, народ!
— Это немцы, — втолковывал ему по-чешски Беранек. И в доказательство дружеских чувств показывал суковатую ветку явора, которую только что выломал.
— Будем курит… файфку [114] . — Затем, показав на поле, добавил: P'ekn'a 'uroda [115] .
Солдат неприязненно посмотрел на него и проворчал:
114
трубку (чеш.).
115
Славный
— Ну да… уроды…
В низине косили мужики. Строгая шеренга с каждым размеренным взмахом продвигалась вперед. Они что-то закричали пленным. Беранек, который теперь все время держался возле русского солдата, ответил за всех:
— Бог в помощь.
За ольшаником тянулись, занимая всю низину, обуховские покосы. В спокойном море зеленой травы качались плечи косарей, вспыхивали яркие пятна рубах и юбок; звенели высокие женские голоса. Косы-лакомки со сладострастием ссекали хрупкие травы. Срезанные стебли точили пахучую светлую кровь, и вяли, и блекли, ложась обессиленно пышными грядами.
Косы, приготовленные для пленных, лежали в траве у дороги, и сталь уставила недреманное око в голубое небо.
Беранек одним взглядом окинул всю эту упоительную картину и ощутил в груди упрямое сердце косаря. И, схватив первую попавшуюся косу, он, как на танец, стал в шеренгу мужиков. Напружинив колени, будто сплетенные из жил, он, шаг за шагом, двигался вперед, повинуясь общему размеренному ритму.
— Здорово! Ай да он! — кричали косари.
Из пленных один Беранек стал косить — остальных можно было использовать только для раскидывания валков; часть пленных для каких-то работ увели за рощу.
В полдень приехала старая полевая кухня. Лошадью правил незнакомый пленный в русской гимнастерке: несколько дней тому назад его прислали из города вместе с полевой кухней. Пленный знал два-три чешских слова, и хоть выговаривал их крайне неуклюже, гордился своими языковыми познаниями.
Выдавая в ведрах — на десять человек — гороховую похлебку, потом горох, да еще каждому по куску хлеба с бараниной, коверкая чешскую речь, приговаривал всякий раз одно и то же:
— На, жли!
Обедали пленные на нескошенной траве, под ольхами над речкой. Подошли было посмотреть на них любопытные бабенки в красных юбках, да убежали от соленых шуток мужиков. Тогда мужики сами попробовали разговориться с пленными.
Беранек, помня серьезную речь Бауэра, не отходил от русского солдата.
— Мы, — он показал на себя, — мы помогаем. Мы — чехи. Понимаете?
Солдат глянул на него искоса, с подозрением.
— А это — немец. — Беранек ткнул пальцем в сторону Гофбауэра.
— И там вон все тоже немцы.
— Врешь! — вдруг захохотал солдат. — Неправда это! Австрияк! Ох, ты… Сам ты урод, урод…
Беранек растерянно, но все же не без достоинства наморщил лоб.
— Урода, урода… харашо. В Аустрии… мало! В Руску — много… много. Немец — ничего… У них глад будэ.
Солдат кивнул, смеясь глазами:
— А черт тебя поймет… кого ты там ругаешь! — Он снова громко засмеялся и воскликнул: — Ты австрияк, а я — мордва!
— Морда? —
Они сидели рядышком и хохотали все громче и громче, привлекая внимание других; пленные кричали:
— Гляньте, Овца-то! Не верь ему, рус! Врет он!
Но солдат-мордвин, заходясь от смеха, отмахивался:
— Нет, нет!
Потом вдруг вытащил из надорванного кармана своих холщовых шаровар грязную пачку махорки, энергично схватил Беранека за рукав и крикнул:
— Держи!
И, придерживая ладонь Беранека — такую же, как его собственная, — отсыпал ему горсть грубого деревенского табаку. И дал еще обрывок бумажки, обильно послюнив ее на сгибе.
— Кури!
Товарищи сбежались к Беранеку, выклянчивая «затяжечку». Беранек щедро давал им «курнуть».
Гавел выпросил щепотку махры и, подсев к мордвину с другой стороны, положил ему руку на плечо со словами:
— Мы — братья! Рус… чех…
Мордвин и Гавлу добродушно улыбнулся.
— Да, — сказал он и громче повторил: — Да! Нам войны не надо!
Гавел, дымя махоркой, улегся в холодке среди товарищей, широко разбросав руки-ноги. Легкий ветерок, срываясь с голубого неба, с ольховых гибких веток, гладил его, ласково проводил ладонью по голой груди, стирая пот. Было в этом такое наслаждение, что Гавла охватил восторг; кто-то захрапел неподалеку от него, и Гавел, не сдержав восторга, вдруг заорал диким голосом, переполошив всех пленных:
— Аларм! Ауф цум гефехт! Компани ангрифф и штурм, заубанде фауле! [116] Жрать да «руб. — коп.» брать, на это вас хватает, а воевать за государя императора, за родину не хочется, заубанде!
После обеда приехал на покосы Юлиан Антонович — раньше, чем обычно. Вместе с ним прикатили и любопытные александровские дамы. Юлиан Антонович имел привычку отдавать свои распоряжения, не слезая с тарантаса, но сегодня он спустился на землю и, увидев, как Беранек — единственный из пленных — размахивает косой, подошел и заговорил с ним по-немецки. Дамы, наспех выучив ради такого случая несколько немецких слов, тоже прощебетали ему что-то. Но Беранек промолчал, и Юлиан Антонович, пожав плечами и махнув рукой, отошел к другим пленным, о которых он потом выразился так:
116
Тревога! В бой! Рота — к атаке, штурм, свиньи ленивые! (нем.)
— Какое наслаждение после долгих лет поговорить на европейском языке о европейских делах!
И в самом деле — душа Юлиана Антоновича, обросшая корою одиночества, как бы увлажнилась росой, когда перед ней распахнулись более широкие горизонты, и смягчилась.
Погода стояла ясная и теплая, и Юлиан Антонович по собственной инициативе разрешил пленным ночевать в лугах. Они приняли такое решение с радостной благодарностью, как будто им открыли дверь к свободе.
Вечером, закончив в виде исключения раньше русских работников (так распорядился Юлиан Антонович), пленные принялись готовить ночлег. Под ольхами на берегу речки они устроили себе гнезда и шалаши из сена. Фуражками наловили рыбешек, развели за речкою костры. Бездонность неба и безбрежность земли окрыляли их думы.