Истоки
Шрифт:
Когда был застегнут последний крючок жесткого ворота, Мельч пригладил плотно облегавший его суконный мундир, вычищенный Беранеком, и воскликнул:
— Tauglich [113] , Иозеф!
Беранек от радости зарумянился, как невеста.
— Ну как, Беранек, хотите быть нашим денщиком? — спрашивали его.
— Сумею ли?..
— Посмотрим, — сказал Грдличка, решив испытать его под личным присмотром.
Приказав Беранеку следовать за собой, он велел ему вынести самовар, показал, как наливать в него воду
113
Годен (нем.).
Благодарность переполняла Беранека; в конце концов молчание начало тяготить его, как некий грех, и он спросил наудачу:
— А где, осмелюсь спросить, пан лейтенант Томан?
— Не знаю, Беранек, не знаю…
Грдличка походил около Беранека и вдруг излишне громко осведомился:
— А что, Иозеф, стряпать умеете?
— Не умею, простите, — честно сознался тот, хотя тотчас понял, что сделал ошибку.
— Н-да, жаль; а нам нужен повар. Там у вас никто не умеет?
— Из наших, по-моему, никто. Есть один мадьяр…
Беранек закончил работу с поникшей душою и, чувствуя себя виноватым, явился к Грдличке. Обер-лейтенант был на веранде. Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листья ракитника, играли на блестящих боках самовара и в прозрачных струйках табачного дыма.
Господам офицерам Беранек был больше не нужен. Он мог идти. Да пусть передаст господину учителю, чтоб послал им этого мадьяра и сам приходил бы откушать венгерский гуляш.
Вот и все. Итак, — Беранек чувствовал это упавшим сердцем, — испытания он не выдержал.
Зато Елена Павловна, восхищенная тем, как Беранек убрал ее кухню, решила, что он должен теперь приготовить для нее баню. И Беранека отдали под начало шеметуновскому денщику Ивану. Иван же велел ему носить дрова из поленницы за стеной винокуренного завода к бане, стоявшей позади двора. Беранек натаскал дров, натаскал и воды в бочки и, в довершение всего, растопил под надзором Ивана большую кирпичную печь.
Но и это не насытило голодные руки Беранека. И когда Елена Павловна ушла в баню под охраной Ивана, Беранек, с разрешения Бауэра, принялся мыть и скоблить деревянный пол в ее комнате. Отдраив пол, он собрал со стола и с подоконников давно не мытую посуду и вскоре, сверкающую чистотой, сложил ее на чистом столе.
Елена Павловна, вернувшись из бани, пришла в восторг. Не только Бауэр, но и Беранек получили из ее рук по чашке чая с белым хлебом.
Беранек ел этот хлеб — первую плату за свой труд — и желал одного: чтоб его видели все пленные.
Он возвращался к себе от Елены Павловны таким уверенным шагом, будто шагал по родной земле, в родной стороне. Домики, утром еще чужие, смотрели теперь на него как старые знакомые, потому что Беранек пустил уже первый корень — корень труда — в почву, на которой они стояли. Он уцепился
Беранек шагал уверенно.
Он знал, что скажет в ответ на удивление и зависть товарищей:
— Не бойся труда — не пропадешь никогда.
24
Накануне дня, когда пленных должны были погнать на косьбу, Беранека охватила вдруг такая тоска по полям и лугам, что он в последнюю минуту явился к Бауэру с просьбой хоть в этот первый, праздничный день сенокоса послать его со всеми.
А Бауэр, придя к своим, застал всех в сборе; с упоением они пересчитывали все на «руб. — коп.»
Единственное, что омрачило радость Гавла, было то, что вместе с чехами должны были повести и австрийцев. Он согласился бы взять под свою команду только вольноопределяющегося Орбана, у которого, как Гавел давно установил, был «словацкий паяльник с мадьярскими дырками», и еще потому, что этот Орбан подговаривал пленных отказываться от работы, подбивал их бастовать и саботировать.
Бауэр, взволнованный не меньше своих товарищей, решил серьезно поговорить с ними.
— Наша задача очень важная. Мы обязаны высоко нести честь чешской нации, но это будет возможно лишь в том случае, если мы не уроним себя в глазах русских.
Слушая Бауэра, все стали серьезными. А он напомнил им Любяновку и мужиков из Крюковского и сказал, что им теперь дан случай отблагодарить русских. Вместе с тем можно создать предпосылки и для того, чтоб русские почувствовали признательность к братьям-славянам. Он, Бауэр, ожидает от своих товарищей большую помощь в его скромных трудах на благо чешской нации. Поведение, помощь чехов и признательность русских — все это может оказать решающее влияние на судьбу их народа по окончании войны, на послевоенные отношения между обоими братскими народами.
Беранек в упор смотрел на своего взводного, и лицо его напряглось от внимания. Он чувствовал, как вздымается гордость в сердцах товарищей и как у собственной его маленькой души вырастают большие, смелые крылья.
На заре он вскочил раньше русских солдат и раньше чем следовало принялся будить Гавла и других товарищей. Он донимал сонливцев пословицей: «Коси, коса, пока роса!»
Когда караульные покрикивали на пленных: «Торопись!» — Беранек кричал вместе с ними.
Бауэр сам построил пленных, поставил во главе отряда Вашика с Беранеком, пересчитал, записал и проводил до винокуренного завода.
В росистой траве протянулся за ними широкий темный след.
За хутором, в полях, их догнали первые солнечные лучи. Люди, запертые до той поры в тесном дворе, жадными взорами ощупывали каждую мелочь по дороге. Узнавали места, по которым их вели недавно в лагерь.
На развилке у картофельного поля свернули со знакомой дороги и пошли вдоль оврага, сплошь заросшего орешником, шиповником, ежевикой и кленами. Над чащей кустов там и сям поднимались ольхи и березы. Многие пленные украшали себя цветами и лазили в кусты за тощими, высохшими ягодками земляники.