Исток
Шрифт:
— По закону Ромейской империи, если кто-то, влюбившись в монахиню, склоняет её к вступлению в брак, то такому человеку палач отрезает нос!.. — попыталась Елена устрашить предводителя разбойников.
— Мы давно уже не в империи, а на Руси, — пренебрежительно отмахнулся Могута. — А у нас так заведено: живи с кем хочешь, если тебе тот человек мил да хорош.
— А ты не боишься, что тебя постигнет кара Господа нашего, Иисуса Христа? — спросила Елена.
— Нет, не боюсь, — спокойно ответил Могута. — Потому что у вас — свой Бог, у нас — свои боги, а мы уже находимся на своей
Посреди шатра горел огонь походного очага, отбрасывая на стены загадочные отблески. В этот огонь Могута бросал крошки хлеба и брызгал по нескольку капель вина, принося жертвы своим богам.
— А я боюсь, — призналась Елена. — Из монастыря никому выхода нет. Это — смертный грех!..
— Ничего не бойся! Удел всякой женщины — забывать обиды и любить. Вот и всё.
Низенький столик был уставлен всякими разносолами, рядом со столиком виднелась небольшая амфора с вином.
— Бог покарает меня... — прошептала Елена. — Я должна была умереть, но не поддаваться варварам... Грех, грех какой!..
Могута разлил по серебряным кубкам тёмное красное вино.
— Пей! — сказал он и разом осушил свой кубок.
Елена выпила несколько глотков и почувствовала, как в голове приятно зашумело. Вскоре жизнь не показалась ей столь уж мрачной. Она несмело подняла глаза и встретилась взглядом с Могутой.
— Глянулась ты мне, — стягивая через голову рубаху, сказал Могута и усадил Елену к себе на колени. — Горлица сизокрылая, пташка небесная... Зачем тебя в монастырь понесло? Тебе мужиков любить, детей рожать, а ты — по доброй воле в узилище?
— Я не по доброй воле... — призналась Елена. — Меня постригли насильно.
— Тогда радуйся, дурочка, что так всё обошлось!.. Ничего, я ещё тебя замуж возьму... Станешь ты киевской боярыней!
В крепких руках Могуты Елена вначале ощущала только животный страх, но вскоре страх прошёл, и она с готовностью подчинилась Могуте, когда он принялся снимать с неё чёрную монашескую одежду.
— И это — смертный грех, — вздохнула Елена, освобождаясь от остатков одежды. — Нельзя нам снимать одеяния до смерти. Наверное, я сейчас умру.
Самым странным для Елены было то, что она вовсе не испытывала страха смерти.
А Могута швырнул её чёрные одеяния в очаг, горевший посреди шатра, и стал нежно обнимать и целовать горячее тело.
Ещё никогда в своей жизни Елена не позволяла мужчинам прикасаться к своему телу, и вначале она испытывала только жгучий стыд и от своей наготы, и от прикосновений мужских рук к груди.
От Могуты пахло потом, но этот крепкий запах чужой плоти лишь приводил юную деву в сильное неведомое возбуждение.
Могута бережно уложил Елену на ложе, покрытое алым шёлком, возлёг рядом и ласково провёл сильной рукой по нежной коже живота, затем ладонь Могуты скользнула ниже, Могута задышал часто и громко, бережно притянул Елену к себе, она затаила дыхание.
Молодая девушка, воспитанная в лицемерных, ханжеских правилах христианской этики, пришла в неописуемый ужас, впервые почувствовав силу полового влечения, а потом она испытала такие чувства, что тавроскиф Могута стал ей самым близким на всей земле человеком,
На рассвете следующего дня предводитель тавроскифов повелел совершить пышное жертвоприношение языческим богам.
Связанные попарно монахини были выведены из моноксидов на берег и вынуждены были смотреть на это диавольское действо.
Игуменья Екатерина, связанная спина к спине с сестрой Феофанией, сидела в тени могучего дуба и с отвращением глядела на то, как варвары приносят кровавые жертвы — вначале зарезали двух петухов, затем оросили их кровью своё оружие и бросили тушки несчастных птиц в костёр...
— Матушка игуменья, а не захотят ли эти варвары принести в жертву своим идолам и нас? — выглядывая из-за спины игуменьи, тихим голосом спросила сестра Феофания.
— Бог милостив, сестра, — вздохнула игуменья. — И уж если суждено нам с тобой принять муки за нашу святую веру Христову, мы примем их достойно. Сестра Параскева уже приняла мучения...
И в эту самую минуту она увидела, как из шатра предводителя варваров вышла сестра Параскева, одетая не в чёрное монашеское одеяние, но в цветастые шёлковые одежды, а на плечи её был небрежно наброшен златотканый плащ...
Она вовсе не походила на мученицу. Напротив, на лице её было веселье, а не мука.
— О Боже!.. — простонала игуменья. — Сестра Параскева навеки сгубила свою душу! Сестра Феофания, давай станем молить Господа, дабы помиловал Он её, грешную!..
— Не нуждается сестра Параскева в наших молитвах. Каждый находит лишь то, что желает найти, — с нескрываемой завистью оглядывая Параскеву, сказала сестра Феофания. — Эх, верно сказал один мудрец: «Не бывает обстоятельств столь безысходных, чтобы человек удачливый не извлёк из них хоть какую-то выгоду». Всё — ей!.. А нам, несчастливым, остаётся лишь молиться, уповая на то, что и нам когда-нибудь улыбнётся судьба.
Господи, ну почему — Параскева? Почему варвар не согрешил со мной?..
— Что ты такое говоришь?! — возмутилась игуменья. — Бог покарает тебя за подобное святотатство!
— Заткнись ты, старая ханжа!.. — оборвала её Феофания. — Я только о том стану молить Бога, чтобы ты отвязалась от меня или хотя бы чтобы тебя отвязали от меня...
— Кого Господь желает покарать, того он лишает разума, — сочувственно вздохнула игуменья. — Ничего, Бог милостив... Я буду молиться за тебя, сестра Феофания. И если душа твоя испытывает священный трепет пред Божьим судом, если ожидаешь ты справедливого приговора своим поступкам, поразмысли, в каком свете предстанешь ты пред Судией...