Испытай меня
Шрифт:
— Ответь мне. Я бросаю тебе вызов. Ты любишь меня, Сейдж?
Я с трудом сглатываю и киваю.
— Да. Но я не уверена, что смогу простить тебя, а если я не могу тебя простить…
— Я понимаю, — прерывает он меня. — Я понимаю, Сейдж. — Его голос ломается. Холт тянется и берет мою руку, зажимая ее между своими ладонями. — Я люблю тебя. Всегда буду. Если бы мог все переиграть, я бы так и сделал. Но я не могу. Я ошибался и врал тебе. Поэтому всегда буду расплачиваться за все последствия этой лжи. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь
— Отпусти меня, — шепчу я, опуская взгляд на свои ноги. Не могу заставить себя взглянуть в его глаза.
— Хотел бы я, — мягко и тихо отвечает он. — Я дам тебе время, но никогда тебя не отпущу. — Холт отстраняется от меня, делая небольшие шаги назад. — Я люблю тебя, Сейдж Филлипс. — Это его последние слова, прежде чем он поворачивается и уходит. Он быстро шагает своими длинными ногами по высокой траве, пока не скрывается за холмом.
Я начинаю с трудом дышать, и громкий всхлип срывается с моих губ. Боль скручивает внутренности, и я падаю на колени, рыдая, вот уже второй раз за день. Плачу до тех пор, пока у меня не остается слез, пока не начинаю чувствовать тошноту и усталость. Чувства безысходности, отчаяния и боли становятся всепоглощающими, и кажется, что легче исчезнуть, чем справиться с ними.
Когда слезы, наконец, высыхают, я ложусь на траву и смотрю на серое небо, пока облака двигаются, а воздух становится прохладнее, остужая меня. Мне нравится ощущение боли, которое дает холод при окоченении конечностей. Физическая боль заменяет душевную.
Небо становится темнее, но я остаюсь прикованной к этому месту, лежа на твердой холодной земле. Глаза жжет от сухого воздуха и пролитых слез, поэтому, в некотором роде принимая поражение, я закрываю глаза и поддаюсь холоду.
— Господи Боже, Сейдж! — слышу голоса и крик, но лучше их игнорировать, ведь я так устала. Только когда меня поднимают и расталкивают, я начинаю понимать, что происходит.
— Как долго она там пробыла? — слышу мужской голос, знакомый, но я не могу разобрать, кому он принадлежит.
— Несколько часов, — говорит Брент, и я понимаю, что он несет меня. — Она замерзла, — кричит он. — Открой дверь.
Затем я оказываюсь внутри пикапа Брента. И тогда мое тело начинает неконтролируемо, почти болезненно дрожать.
— Держись, Поросенок, — говорит он, усаживаясь на водительское сидение. Он прижимает мобильник к уху. — Нашел ее. Она холодная, как ледышка. Я беспокоюсь. — Следует пауза. — Домой или в больницу? — Предполагаю, он говорит с моей мамой.
Автомобиль покачивается от езды по неровной земле, а фары освещают пожухлую траву. Спустя минуту или две мы с визгом останавливаемся, и мама выбегает из задней двери к нам, с такой силой распахивая дверь пикапа, что та едва остается на месте.
— Сейдж, что случилось? — спрашивает она, обхватывая мое лицо своими ладонями. — Ты можешь идти?
Я качаю головой, руки и ноги болят, когда пытаюсь
— Гипотермия, — говорит мама, печально поглядывая на Брента. — Нужно ехать в больницу.
— Нет, — каким-то чудом выговариваю я. — Давайте просто домой.
— Помоги мне занести ее, — просит мама, растирая мою ладонь между своими.
Брент вытаскивает меня из машины, и я начинаю чувствовать себя просто ужасно. Знаю, что сейчас я как балласт. Он аккуратно сажает меня на диван в гостиной, а мама закутывает меня в теплый плед. Она снимает мою обувь и осматривает мои ноги и пальцы.
— Брент, принеси термометр из аптечки в ванной и мой стетоскоп из комода. — Она выкрикивает приказы так, будто находится в больнице. — Сейдж, что ты там делала?
Я качаю головой и делаю глубокий вдох.
— Холт ушел.
Она поджимает губы.
— Он не хотел уходить.
— Я знаю, — отвечаю я.
— Ты оттолкнула его, верно? — На ее лице суровое выражение.
Я киваю и начинаю чересчур сильно дрожать, когда тепло от пледа, наконец, начинает согревать меня.
— Вот. — Брент дает градусник маме, и она включает его и кладет мне под язык.
— Мне нужно послушать твое сердцебиение и измерить пульс. — Она прижимает холодный стетоскоп под ворот моей футболки на оголенную часть груди. Пальцы кладет на мое запястье и посматривает на часы.
Когда термометр издает сигнал, Брент наклоняется и вынимает его изо рта. Тридцать пять и один.
Мама неудовлетворенно качает головой.
— Попробуем еще через пять минут. Если не поднимется, отвезем ее в больницу. — Поднявшись, она начинает ходить взад и вперед по комнате. Брент разжигает камин, а мама тем временем снова измеряет мне температуру, затем садится на край дивана и нежно поглаживает мою руку.
— Тридцать пять и четыре, — тихо произносит она с обеспокоенным выражением на лице.
— Я в порядке, — убеждаю ее я. — Просто нужно немного согреться.
Зубы стучат, но я выдавливаю небольшую улыбку. Мы все вместе сидим в гостиной в тишине, Брент и мама попеременно проверяют меня, пока где-то посреди ночи я не поддаюсь своей усталости.
— Доброе утро, Поросенок, — бормочет Брент, попивая кофе. Он медленно покачивается в кресле и потирает свои глаза. Я слышу лязг сковородок на кухне и чувствую аромат печенек и чего-то жареного.
— Ты всю ночь не спал? — спрашиваю я, вытягивая руки над головой, наконец, делая это без особой боли.
— Отключился ненадолго, — признается он.
— Извини.
Он медленно качает головой. Я сажусь и прижимаюсь спиной к подлокотнику дивана.
Брент ставит свой кофе, а затем говорит:
— Ты напугала нас.
— Знаю. — Я тут же ощущаю себя виноватой, задумавшись над тем, что Брент и мама, должно быть, чувствовали. То самое чувство, которое мы испытали десять лет назад. — Я не пыталась…