Испанская партия
Шрифт:
– Ну что случится, если сеньор маршал выпьет нашего вина? Потом шофер поедет чуть быстрее - вот и все! И никуда сеньор маршал не опоздает...
...Да атаковать такими солдатами было бы безумием, но не меньшим безумием было бы рассчитывать на то, что этот сброд сможет удержать блокированных франкистов в кольце окружения. Пройдет еще совсем немного времени, окруженные националисты придут в себя после разгрома и, обнаружив перед собой такого противника, обязательно попробуют вырваться. Придется снимать авиацию с переднего края наступления, иначе франкисты вырвутся.
В поисках решения Михаил Николаевич задумался так глубоко, что не сразу обратил внимание на то, что генерал Улибарри что-то ему объясняет...
– ...Сеньор маршал, уверяю вас, это может дать результат. Сеньор Мехлис уже давно предложил нам напечатать такие листовки и сеньор президент отдал соответствующие распоряжения. Вот, не угодно ли взглянуть - Мариано Улибарри протянул командующему АГОН лист бумаги.
Михаил Николаевич взял его в руки и с удивлением уставился на единственную фразу, набранную крупным мемфисом. На всякий случай, он перевернул лист. Обратная сторона была девственно чиста...
Маршал удивленно поднял брови и посмотрел на Улибарри, но, услышав перевод, поперхнулся и надолго замолчал.
– Не сомневайтесь, сеньор маршал, это обязательно окажет нужное воздействие, - зачастил командующий баскского ополчения.
– Я много раз бывал в Бургосе и знаю его жителей. Они сами передушат всех фашистов, если те откажутся сложить оружие...
– Ну, хорошо, - согласился Тухачевский.
– Будь по-вашему.
Улибари просиял, а командующий АГОН продолжил:
– Единственное, что мне представляется разумным дополнением...
– Михаил Николаевич поднял трубку телефона.
– Соедините меня с комбригом Водопьяновым. Немедленно!..
...Когда перевалило за полдень, и жара достигла своего апогея, в Бургосе, несмотря на осаду, наступила сиеста. Жители попрятались по домам или разбрелись по маленьким кафе, ресторанчикам, кондитерским - словом, туда, где можно было скрыться от жгучего солнца в спасительной тени. Туда же постарались сбежать от изнурительной жары и офицеры-итальянцы и офицеры-наваррцы, да и унтер-офицеры с солдатами, свободными от несения службы нашли себе симпатичные подвальчики с дешевым вином и блаженной прохладой. Город затих под палящими лучами полуденного светила, погрузившись в расслабленную, ленивую истому. И потому гул и рев, раздавшийся с неба, вызвал панику, почище рева труб Страшного Суда. Люди в ужасе выбегали из домов и устремляли глаза в небо...
... На Бургос плотным строем заходили шесть десятков огромных четырехмоторных бомбардировщиков, вокруг которых, словно овчарки вокруг стада, носились несколько маленьких истребителей. Вот они вдруг собрались вместе и, точно хищные ястребы, устремились к земле. Донесся далекий треск авиационных пулеметов, словно где-то в небесах рвали прочную ткань, грохнули взрывы бомб...
– Накрыли батарею у часовни Пресвятой Девы Марии - произнес толстенький буржуа в золотых очках
– Да примет Пречистая их души...
А бомбардировщики неумолимо приближались к городу. Завыли ручные сирены, взлетели ракеты оповещения. Город превратился в разворошенный муравейник. Люди бежали, спотыкались, падали, метались в панике, пытаясь найти хоть какое-то убежище от неумолимой смерти, что вот-вот обрушится на них с небес. А бомбардировщики ревели все ближе, все громче, все страшнее. И вот, достигнув одной им ведомой точки, они разом сбросили свой груз на беззащитный Бургос...
Люди внизу замерли: на город зимней метелью осыпался вихрь белой бумаги. Листовки. Просто листовки...
Толстенький буржуа, утерявший где-то свои очки, поймал одну из них, расправил и в ужасе отшатнулся. Надпись на листовке была страшнее библейского "Мене, текел, фарес"...
– ...Что это? Что?!
– кричала хорошо одетая женщина, тыча листовку прямо в лицо опешившего итальянского лейтенанта.
– Вы! Вы понимаете, что это значит?!
– ...Немедленно убирайтесь!
– напирал на двух ошалевших солдат дородный трактирщик.
– Пошли вон! Немедленно идите и сдавайтесь! Я не желаю, - он взмахнул листовкой, - подыхать из-за вашего идиотского упрямства!..
– ...Послушайте, генерал, - бургомистр встал.
– Я понимаю, что ваш долг - сражаться с большевиками. Но мой долг - хранить город, который будет разрушен, если вы не выполните их требования о сдаче. Вот, - он протянул Бастико листовку.
– Это послужит вашим оправданием...
Капитуляция итальянцев и наваррцев была принята через два часа, а к вечеру в город вошли баскские ополченцы. Колонны маршировали по улицам, усеянным белыми листками бумаги, на которых даже издалека явственно читалась черная надпись "MaЯana serА una bomba!"
Ворошилов закончил и отошел от карты. Сталин еще раз внимательно посмотрел на несколько жирных стрелок, перечеркнувших Испанию в различных направлениях, затем поднялся и подошел поближе. Провел пальцем по одной из стрелок, улыбнулся в усы:
– Неважные дела у генерала Франко, не так ли, товарищи? Обложили волка...
В кабинете царила приподнятая атмосфера. Молотов, как обычно был спокоен, не желая вмешиваться в то, в чем не является специалистом. Но то, что он доволен - сомнений не вызывало.
Каганович искренне, по-детски радовался тому, что все получается так, как задумано. И даже лучше. Во время доклада наркома обороны он удовлетворенно потирал руки, в особо ярких моментах весело смеялся, а когда Ворошилов рассказал о взятии Бургоса, не удержавшись, воскликнул: "Молодцы!"
Буденный, забыв про свои трения с Тухачевским и Уборевичем, был доволен победами Красной армии и особенно тем, что потери при таких победах - минимальные. Он любил бойцов, и они платили легендарному маршалу тем же. Поэтому Семен Михайлович был просто рад, без оглядки на личные отношения с командирами АГОН.