Искра прошлого

Закалюжная Людмила

— И еще… папа, я хочу, чтобы ты знал… об иноке Ираклии, — я раздумывала, рассказывать обо всем или лучше промолчать, но сейчас, поняв, что отец знает тайну Каравелла, решила… открыться. Не во всем.

Возможно, позже я расскажу о кулоне, костре, Воронцове и о том, как перенеслась на три года назад. Как же все-таки хорошо, когда есть человек, которому можно все рассказать. Я столько всего держала внутри… Находясь постоянно в напряжении, всюду видя заговор. Так можно постепенно сойти с ума. Слова полились потоком, который я так долго

сдерживала.

Я рассказывала о маме, золотом фениксе. О том, как спустилась ранним утром в подвал, как у меня ничего не вышло, а потом инок Ираклий обжег свечой мою ладонь.

— Ничего, — я показала ее папе. — Когда я вернулась в комнату, то набралась смелости и поднесла руку к огню в камине. Боль была, но не такая острая.

Отец смотрел на меня, и паника в его глазах стала уступать место другому чувству — горькому, страшному пониманию.

— Я до последнего надеялся, что кровь Горских смогла пересилить кровь Каравелла. Инок, значит, — папа нахмурился. — Мне сложно осознать, что служители Церкви несут угрозу.

— Не все, только те…

В дверь кабинета несмело постучали. Дуняша предупредила, что князь вернулся.

— Пригласи его сюда и принеси нам чай, — велел отец, а после тихо спросил. — Воронцов, он тоже… один из них?

Сердце екнуло. Вот он — момент выбора. Солгать, чтобы уберечь хрупкий союз? Или рискнуть, открыв часть правды?

— Нет. Он пытается докопаться до правды о смерти брата, не верит, что это был несчастный случай. Думаю… ему можно доверять. Пока.

Сейчас отец выглядел немного растерянным. Все его попытки построить безопасный мир для дочери рассыпались в прах за одно утро.

— Я хотел попросить князя присмотреть за тобой, пока я буду в отъезде, — он вздохнул. — Неизвестно, насколько затянется поездка и получится ли вообще найти поставщиков в Мирограде, — уже тише закончил он.

Дверь открылась, пропуская Воронцова. Его взгляд быстро скользнул с моего взволнованного лица на суровое лицо отца. В воздухе витало напряжение, и князь, кажется, мгновенно его уловил.

— Простите, что прерываю, — произнес он с обычной светской учтивостью, но в его глазах читалась настороженность. — Кажется… я не вовремя.

— Вовремя, Максим Сергеевич, как раз вовремя, — отец сделал усилие над собой, и его голос вновь обрел деловую твердость, хотя тень тревоги не покидала его взгляда. — Присаживайтесь. Мы как раз обсуждали… текущие дела. И я хотел вас попросить об одолжении.

В кабинет вошла Дуняша с подносом. Когда она удалилась, отец устроился в кресле за столом, Воронцов — напротив, а я присела на стул рядом с окном. Аромат травяного чая распространился по кабинету. И каждый из нас с удовольствием вдохнул этот запах, прежде чем сделать глоток.

— Так о чем вы хотели меня попросить? — Воронцов застыл в ожидании с полуулыбкой. Его взгляд скользнул по мне, застывшей с чашкой в руках, а после снова вернулся к отцу.

— Я планирую с моим помощником Сахаровым поехать

на днях в Мироград. Мастерская останется под присмотром подмастерья… Понимаете, в защите императорских артефактов я не сомневаюсь, но… Не могли бы вы рекомендовать несколько надежных, проверенных людей — отставных гвардейцев или бывших солдат — для ночного дежурства в мастерской? Я буду платить им исправно.

Просьба отца оказалась для меня неожиданной. Итак… будущее менялось, причем стремительнее, чем я думала.

Воронцов медленно выпрямился в кресле.

— Такие люди есть, — без колебаний ответил он ровно. — Не гвардейцы в парадном мундире, но те, кто помнит, что такое долг и дисциплина. Я дам вам два имени. Они будут в мастерской, когда вы попросите.

«Я тоже пригляжу», — подумала я. Пока папа будет в столице, мы с Вовкой понаблюдаем за артефактами. А еще очень хотелось перехитрить Фролова, чтобы он с нас больше не получил ни копейки.

Затем мы вернулись к светской беседе и спустились в гостиную, где папа попросил меня сыграть на фортепиано. И я невольно отвлеклась от всех тягостных дум о наследии, иноке и Ордене, позволив себе на пару часов стать той беспечной девушкой, какой была в восемнадцать лет в прошлой жизни.

Обед тоже прошел в приятной обстановке. Воронцов шутил, вспоминая детские шалости. Я рассказывала о своих, приводя отца в притворный ужас. За окном светило осеннее солнце, и мы с удовольствием пошли прогуляться по усадьбе. Я с какой-то немой жадностью разглядывала сад и липовую аллею. Дышала прохладным воздухом с оттенками осени.

Заметив, как папа стал печальным, провалившись в воспоминания, я стала отвлекать его, спрашивая о работе. И он с энтузиазмом начал рассказывать о новой разработке — регуляторе давления. Максим очень заинтересовался этим изобретением и засыпал отца вопросами, а я тихо радовалась, что папа перестал грустить.

Говорят, время лечит… Нет, боль не притупляется, мы просто учимся жить с ней, поэтому перестаем замечать. Только в груди болезненно сжимается сердце, напоминая о потере. Каждый борется с болью по-своему. Кто-то, как мой отец, убегает… Считая, что если будет меньше напоминаний, то меньше боли. А я… спрятала воспоминания глубоко в сердце и стала жить так, словно дорогого человека никогда и не было рядом. Время не лечит. У каждого свой способ просто выжить после потери.

Вечер застал нас у подножия холма, на котором стояла старая каменная часовня — родовая усыпальница Каравелла. Солнце, уже низкое, пробивалось сквозь прорехи в тучах, отливая холодным золотом на мокрых гранитных плитах. Отец шел впереди, его плечи были напряжены, но я не просила… папа сам захотел показать мне это место. Воронцов следовал чуть позади за мной, его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым, как тихий страж. Я шла между ними, и «Сердце Феникса» на груди дышало ровным, спокойным теплом, согревая кожу.