Искра прошлого
Шрифт:
— Параша, — сказал он тихо, и у девушки отчего-то кровь застыла в жилах. Откуда незнакомец знал ее имя? — Мы приглядываем за твоим братом Ваней в приюте. Теперь ему кладут порцию побольше и поближе подвинули кровать к печи. Одежонку теплую выдали.
Девушка онемела от ужаса. Ваня, ее младший брат, единственная родная кровь… После смерти матери он был определен в казенный приют. Параша откладывала с жалования, чтобы навещать Ванечку. Забрать его из приюта казалось невозможным. Слишком сложная для нее процедура: требовалось официальное
А просить Арсения Петровича о помощи Параша не смела. Считала это наглостью. Она и так была бесконечно благодарна, что ее саму приютили, обучили грамоте, относились к ней по-человечески. Параша боялась разрушить то доброе отношение, которое у нее сложилось с Горскими.
— Ваня будет в полной безопасности, — продолжал господин, играя тростью с набалдашником в виде совы. — Если ты будешь помогать нам.
Параша встрепенулась, чувствуя, как дурное предчувствие все сильнее сдавливает грудь. Так сильно, что дышать стало невыносимо.
— Просто будешь смотреть и слушать. Наблюдать за хозяином и его дочерью. Если что-то покажется тебе… подозрительным — слова какие или действия, а может, услышишь что-то или увидишь, что никто не должен был заметить, ты сообщишь нашему человеку. Он будет приносить молоко по утрам и задавать тебе вопрос. Твой ответ — это и будет весточка.
Господин не угрожал напрямую, но в его голосе была такая жесткая непреклонность, что сомнений не оставалось: ослушаешься — Ваню больше не увидишь.
— Параша? Ты меня слышишь? — Дарья потрясла ее за плечо. — Ты что такая печальная?
Парашка моргнула, отгоняя набежавшие слезы.
— Да так… Вспомнила братца, — прошептала она, стараясь сдержать дрожь в голосе.
— Ванечку? — лицо Дарьи смягчилось, в глазах мелькнула жалость. — Не горюй, вырастет, в люди выйдет. Может, и хозяин ему потом место какое подыщет, в подмастерья…
Повариха не знала. Никто не знал. Этот груз был только… ее.
Вошел Михаил, снял ливрею и развязал крахмальный воротничок.
— Хорошо, тихо так, — произнес он, садясь за стол. Его массивная фигура внушала странное спокойствие. — Дом на замке. Никто не побеспокоит. — Он щелкнул большим пальцем о средний, извлекая тихий, щелкающий звук, — его фирменный жест, означавший, что дело сделано и можно выдыхать.
Парашка смотрела на них — на добрую Дарью, на надежного, как скала, Михаила — и чувствовала себя последней дрянью. Они были частью этой семьи. А она… она была змеей, которую пригрели на груди.
«Я не хочу предавать, — отчаянно твердила Параша про себя, сжимая под столом кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — Не хочу!»
Но тут же перед глазами вставало бледное, испуганное лицо Вани. Его последние слова при их встрече: «Сестрица, когда ты заберешь меня отсюда? Здесь страшно…»
Что же ей делать? Выбрать между братом и людьми, которые стали второй семьей? Любой выбор — это предательство.
Параша встала, сделав вид, что у
— Я… я пойду, постели проверю и сама прилягу, — пробормотала она и выбежала из кухни, не в силах выносить их спокойные, доверчивые лица.
В коридоре девушка прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Грудь распирало от отчаяния. Сегодня приходил низкорослый крепкий мужчина. Сунул бутылку молока и жестко, без предисловий, спросил:
— Есть новости?
У Параши язык к небу прилип, и она лишь покачала головой. Не смогла рассказать о странном поведении Алисы Арсеньевны и о кулоне… не смогла. Хотя стала у барышни выведывать, откуда кулон взялся. Алиса Арсеньевна заметно занервничала и побыстрее спрятала подарок под прозрачной вуалью.
Кулон был непростым, Параша чувствовала это кожей. Он не просто притягивал взгляд — он будто зов издавал, тихий и настойчивый. Так хотелось к нему прикоснуться, ощутить твердый, холодный камень подушечками пальцев. Обычные артефакты так не манили, их присутствие ощущалось как ровный гул или легкое покалывание. А в этом было что-то… древнее? Зовущее? Словно эхо из другого времени. Параша не могла подобрать слов, чтобы описать смутное, но сильное ощущение.
— Помни, пока твой брат сыт и в тепле, — бросил на прощание «молочник».
«Я в ловушке!» — с ужасом подумала Параша, чувствуя, как невидимая петля затягивается на ее горле. Как в тумане, она двинулась к лестнице. С каждым часом, с каждым днем эта петля становилась всё туже. И выхода не было.
— Готовься, Алиса, — тихо произнес отец, его пальцы легли на мою руку в перчатке, сжимавшую сумочку. — Через четверть часа будем у портала. Если снова станет плохо, сосредоточься на дыхании.
Я кивнула, стараясь не думать о предстоящем перемещении. Они всегда вызывали тошноту и головокружение, пусть и мимолетные. Прислонилась к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают первые дома Нижнего Крома. Скромные невысокиеизбушки с резными наличниками сменились внушительными купеческими особняками с лепниной и арочными окнами. Я приоткрыла окно, чтобы вдохнуть полной грудью, и в карету ворвался особый запах — смесь речной свежести, древесного дыма и чуть терпковатой осенней листвы.
Мост через реку Аквила сверкал в закатных лучах, рассекая темную воду. На том берегу, в клубах октябрьского тумана, уже маячила наша цель — портал: гигантская арка из черного гранита, обвитая бронзовыми шестернями, которые медленно поворачивались с ленивым, мерным скрипом.
Карета, грохоча колесами по булыжной мостовой, свернула на главную улицу. В тусклом свете артефактных огней дома казались еще величественнее. Затейливая лепнина и чугунные узоры на их фасадах отбрасывали длинные, искаженные тени. Ветер, пронизанный октябрьской сыростью, доносил обрывки разговоров, скрип телег и далекий, тоскливый вой сторожевых псов с пристани.