Искатель, 2008 № 05

Новиков Николай Михайлович

Расчет мой был прост: Олеся позвонит Михасеву и скажет, что устала скрываться. Они хотели ее видеть — ну так пусть приезжают. Они приедут, разговор будет вполне откровенный, и его запишет мой приемник с диктофоном. А потом возьмем тех, кто приедет. Меня, Сырника и Карена для этого вполне достаточно, не десять же человек их будет. Чуть позже возьмем всех остальных.

Сырник расположился в квартире с Олесей, а я в другой, однокомнатной, настроил приемник, включил диктофон и позвонил Карену, который был уже на подъезде. Объяснил ему, на какой этаж подниматься, в какую

квартиру входить — в девяносто третью.

Карен пришел минут через десять.

— Ну что? Она позвонила? Они приедут?

— Позвонила, приедут. Сырник контролирует ситуацию.

— Смотри, Корнилов, если что сорвется — ты будешь отвечать, я тебе обещаю!

Вот так всегда — чуть что, так сразу виноват Корнилов. Нет бы спасибо сказать, так еще и угрожают.

Веселые у нас органы, ничего не скажешь. То есть не у нас, а у государства. Но страдаем от них мы.

— Еще не приехали? — Карен прильнул к приемнику.

— Ну, ты-то знал, куда мы направляемся еще полчаса назад. А она не так давно позвонила Михасеву.

— Не смотри на меня так, Олег, они ж меня заставили, ну шо я могла поделать? — говорила Олеся.

— Ты лучше думай, что сказать, — басил Сырник не так сердито, как у меня дома.

— А шо тут говорить? Все и скажу им: вы меня заставили влить яд в бутылку, сказали, шо ноги отрубите, если не сделаю. Я испугалась и сделала... А кому ж хочется остаться без ног? Ну, ты посмотри, Олежек, вот мои ноги, если из отрубять, то шо получится?

— Я бы посмотрел, — сказал я. — Есть на что.

— Охмуряет, — пробурчал Карен. — Звезда, мать ее!.. А ведь поначалу — баба как баба.

— Я тоже так думал. Но когда увидел ее сегодня — понял, что ошибался.

— Если ты ошибался, то что говорить про меня, слушай! Почему так долго не едут, козлы?!

— Ну шо ты все крутишься тута? — спросила Олеся. — А если они прямо сейчас придуть?

— Придут — встретим, — голос Сырника удалялся. — Ты, главное, скажи... все выполнила... Таню...

. — А ты не опоздаешь? А то ж могуть убить...

Шаги, скрип двери, снова шаги. Скрипнула другая дверь, какая — не определишь, их там было до черта.

— Похоже, Сырник занял позицию, а Олеся стоит и ждет, — сказал я.

Карен достал рацию, включил ее.

— Петров, что слышно?

— Тишина, Карен. Ты уверен, что они войдут через подъезд?

— Посмотри на всякий случай за окном на торце, через которое вошел я. Не думаю, что они знают другие открытые окна. Но не светись, спугнешь — смотри мне! — Он выключил связь, повернулся ко мне: — Сырник твой точно успеет?

— Надеюсь, — сказал я.

Осторожные шаги, скрип двери, снова шаги, и все стихло. Когда приемник замолчал, напряженная тишина воцарилась и в нашей квартире. Оно и понятно, вот-вот явится вежливый Перфильев со своими головорезами, тут не до разговоров.

— Слушай, может, твой Сырник трахает ее? — минут через пять не выдержал Карен.

— Ты бы смог в такой ситуации?

— Я — одно дело, а твой дуболом — совсем, понимаешь, другое. И где ты нашел такого громилу?

— Дал объявление в газете и нашел.

Прошло

еще пять минут; приемник по-прежнему молчал, и мне уже не нравилось это. Я же просил Олесю больше двух минут не молчать, если ожидание затянется — что-то бормотать себе под нос, ужасаться, типа «ой, господи... что ж теперь будет... какой ужас...» и так далее. Если забыла об этом, то все равно ведь должна ходить по комнате или присесть на обои, я бы слышал стук шагов, шорохи, вздохи. Не могла же она стоять неподвижно все это время?

— Что-то не то, — сказал я, направляясь к двери. — Пойду гляну, все ли у них в порядке.

— А если столкнешься в коридоре с Перфильевым? — зашипел Габрилян. — Все испортишь.

— Прикрой.

Я достал пистолет и выскочил в коридор. Карен нехотя последовал за мной. Дверь трехкомнатной квартиры была приоткрыта, мы переглянулись и ворвались внутрь. Лампочки под потолком светились, на обоях лежал сотовый телефон Олеси. Я поднял его. Из дальней комнаты послышались негромкие звуки — то ли стон, то ли мычание. Я рванул туда, а Карен задержался в холле, быстро осмотрел другие комнаты. Когда он догнал меня, открыл рот от изумления. Да у меня самого челюсть отвисла.

На полу лежали связанные вместе Сырник и... Анжелика! Их рты были замотаны скотчем, а лицо Сырника заливала кровь, но он был жив и, похоже, только-только стал приходить в себя.

21

Следующие минуты оказались весьма нервными, в основном из-за Карена. Он то орал по рации, чтобы все перекрыли, осмотрели, задержали, то орал на меня, дословно передать его слова не могу, но смысл был примерно такой: Корнилов дурак и завтра пожалеет о том, что на свет родился. Он и на Сырника орал, что тот будет благодарить Бога, если останется на свободе и сможет торговать пирожками у Киевского вокзала. К тому времени я уже освободил Сырника и Анжелику от липкого скотча. Напарник постепенно приходил в себя, а когда Анжелика, стоя на коленях и всхлипывая, стала стирать кровь с его лица, совсем забыл о боли. Вскочил на ноги, схватил следователя за грудки и приподнял так, что ноги Карена лишились опоры.

— Заткнись, падла, а то выброшу в окно! — яростно прохрипел он.

Вроде бы убедил, по крайней мере, Карен замолчал и вполне благополучно приземлился на паркетный пол.

— Вниз! — сказал я, взял перепуганную Анжелику за руку и потащил ее из квартиры.

На темной лестничной площадке Сырник бегло пересказал мне, что произошло. Он зашел в другую комнату, погасил свет, сел в углу и стал ждать. Олеся ходила туда-сюда, он привык к ее шагам и скрипу дверей, а потом вдруг дверь в его комнату распахнулась, и он увидел Анжелику. Ее рот был замотан скотчем. За девушкой стоял парень в маске и прижимал к ее виску пистолет с глушителем. Еще двое целились в Сырника и прижимали пальцы к губам. Если бы он дернулся или закричал, ему и Анжелике продырявили бы головы. Сам бы что-нибудь придумал, но рисковать жизнью девушки не мог. Ему заклеили рот, связали, напоследок стукнули рукояткой пистолета по голове.