Искатель, 2008 № 05
Шрифт:
Может, они и не так думали, не знаю. Наверное, что-то думали, ибо не думать о человеке, по которому палишь из гранатомета, накладно. Он же одноразовый и приличных денег стоит. Но все же я без проблем вернулся домой, а там, конечно же, угостил малыша ананасом и яблоком, и кусочек торта дал, хотя и слышал, что им сладкое вредно. Но малыш обожал торты, а я не мог ему отказать. Но из клетки не выпустил, хотя он просился и даже готов был отказаться от вкусной еды ради того, чтобы посидеть на диване, уткнувшись в мои ладони. Да мне сидеть было некогда. Сменил постельное белье, потом побрился, почистил зубы и пошел на кухню. Расставил бутылки с виски и ликером,
Ирина в голубых джинсах, песцовом манто и песцовой же шапке выглядела великолепно. Красивые черные глаза были слегка затуманены предвкушением страсти. Я помог ей снять верхнюю одежду, не удержался, поцеловал пухлые губы.
— Ох... дай мне прийти в себя, Андрей, — сказала она, доставая из пакета бутылку шампанского.
— Ты любишь шампанское? — спросил я.
— Честно говоря — нет. Ну а с чем еще приходят в гости к мужчине? Почти незнакомому...
— Был незнакомый, а стал знакомый, так всегда случается.
Я обнял ее за плечи и повел на кухню.
— Ой, «Бейлиз»! — сказала она, увидев мой стол. — Вот что я действительно обожаю!
И обняла меня. Поцелуй был таким долгим, что я не помню, когда упали на пол ее голубые джинсы. Под ними были черные кружевные трусики, колготки она предусмотрительно не надела, чтобы не возиться, снимая их. Умная женщина, что значит — доцент! Хотя на кухне было тепло, я принес дубленку, укрыл ее ноги. Она пила ликер, а я — виски. И после первой рюмки избавил ее от трусиков, пока Ирина ела торт с ананасом, а после второй — от голубой блузки и лифчика. Сидеть рядом с такой женщиной было приятно, но уже и трудно. Чего-то еще хотелось все сильней и сильней. После третьей рюмки я подхватил ее на руки и отнес в комнату, благо постель была готова. Ирина успела прихватить с собой пузатую бутылку ликера и, когда я опустил ее на одеяло, поставила бутылку возле кровати.
В комнате было темно, Борька старательно грыз железные прутья клетки.
— Кто там у тебя? — спросила Ирина.
— Малыш, но он в клетке, так что не бойся, — сказал я, снимая джинсы.
19
Я проснулся от сдавленного крика и не сразу понял, приснилось мне это или наяву происходит что-то не совсем хорошее? Посмотрел на Ирину — а она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Дверь закрыта, в комнате посторонних не наблюдалось. Уже хорошо. Часы на видеомагнитофоне показывали восемь пятнадцать. Я повернулся к Ирине.
— В чем дело, Ира?
Она дернулась к краю дивана, готовая спрыгнуть на пол и бежать, бежать со всех ног отсюда.
— Кры... крыса... А-а-а... она сидит...
Я посмотрел туда, куда указывал ее почти безумный взгляд, и обнаружил Борьку, он сидел у меня на коленях и смотрел так, будто спрашивал: можно к тебе? Ну, умница, что тут скажешь! И очень деликатный малыш.
— Это не крыса, это мой Борька, пожалуйста, успокойся, Ир. Он очень дружелюбный парень. Малыш, ты опять разобрал свою клетку и прибежал ко мне? Я тебя тоже люблю, но каждый должен спать у себя, мы ведь договаривались! А ты все хулиганишь! Дождешься у меня! — Я взял маленького проказника, повернулся спиной к Ирине, Борьку устроил под боком и сказал: — Спи, Ира.
Минут пять она молчала, не зная, то ли бежать со всех ног отсюда, то ли понять, что же это такое. Все-таки любопытство взяло верх, оно и понятно — доцент все-таки, научный работник.
—
— Да не крыса он, а Борька, мой малыш. Очень вежливый и умный парень, но хулиган. Не хочет спать в клетке, вот и выбрался, ему со мной нравится. Давай поспим еще немного, а потом я посажу его в клетку. Правда, ее нужно ремонтировать... Поспим, Ира, ты, главное, не бойся.
В общем-то я понимал ее: если бы сам года полтора назад проснулся в гостях у девушки и увидел на постели серого грызуна, я бы не только «а-а-а», много чего другого сказал бы. Из тех слов, которые мой друг, писатель Новиков, обозначает отточием в своих романах.
— Андрей, она рядом с тобой? — спросила Ирина.
— Да это не она, а он, Борька, — ответил я, чувствуя, что спать мне уже не хочется.
Пил я мало, работал много, ночь была прекрасна, потом спал крепко и выспался. Ирина приподняла одеяло, заглянула под него. Борька устроился под моим боком и блаженно посапывал. Вот так ему нравилось — и я рядом, и тепло, и мягко...
— Но это же крыса, — недоуменно сказала Ирина.
— А что ты знаешь о них? Тиф, холеру распространяют? Людей грызут? А люди, которые много чего более страшное распространяют, лучше? Это Борька, мой маленький друг. — Я взял малыша поднес к лицу Ирины. — Понюхай, от него хорошим шампунем пахнет, и вообще он чистюля.
Она отдернулась, вдавила голову в подушку. Но потом осторожно приподнялась, понюхала. Убедилась, что я не вру.
— Но ты не пускай его ко мне, ладно?
— Знаешь, Ир, я вот понимаю, что значит «окрысился», в смысле людей. Но я понятия не имею, при чем тут мой малыш. Никогда я не видел его злым, или агрессивным, или даже раздраженным на людей. Он просто любит меня так, как никто другой. Или другая. И всех моих гостей считает своими друзьями.
Я посадил Борьку на грудь, он осторожно подобрался к моей шее, ткнулся в нее мордашкой, обнял лапками и затих.
— Это уму непостижимо... — прошептала Ирина.
— Да постижимо, только мы постигать не хотим. Проще жить по-накатанному.
— Наверное, ты прав... Но он ведь...
Она тоже была права. В нашей постели малыш был третьим лишним, и я посадил его в клетку, наспех заделав дырку в ней. Вернулся в постель, к Ирине, и все у нас было просто замечательно. А потом мы стояли под душем и терли друг друга мягкой губкой, но больше занимались другим, тем, что хотелось и ей и мне, Бог знает чем. Надеюсь, Бог на меня не обидится, он же все-таки мужик. Это было так замечательно, что я почувствовал себя чертовски уставшим. Мы выпили кофе на кухне, она сказала, что будет звонить. Я тоже сказал что-то такое, проводил ее на такси и, вернувшись, завалился спать.
Телефонные звонки напоминали наглых комаров в конце лета. Я от них отмахивался, укрывался с головой одеялом. Спать уже не очень хотелось, но вставать — тем более. Потому как — а зачем? Дело закончено, осталось поставить точку, если Олеся жива, или отточие, если нет. Ни то ни другое я не мог сделать по вполне объективным причинам. Олесю я найти не могу — все, кто с ней связан, уже обрабатываются оперативниками Карена или людьми Михасева. Ковальчук недоступен, Анжелика ничего не знает. Ну и чего мне дергаться? Отправляюсь в отпуск. Буду есть, спать, общаться с Борькой. А потом, когда забрызжут весенние соки (не у деревьев, разумеется), выйду на службу и начну следить за неверными супругами. Может, это и не очень красиво, но что поделаешь? Так я себе на жизнь зарабатываю.