Искатель, 2005 №5
Шрифт:
— Конец девятнадцатого, не раньше. Хлам почти современный. Вот что, старая, Богу зубы заговаривать будешь потом, а сейчас колись: где поп деньги держит?
Глаза у Анастасии Михайловны стали неестественно большими. Будто дьявольское наваждение явилось перед нею. Она молча перекрестилась и подняла две потемневшие от времени дощечки. Ударившись о каменный пол, икона раскололась.
— Прости, Господи, неразумное чадо свое, бес попутал мальца. Не чует, что делает, — старушка перекрестилась.
Борис схватил ее за плечо и почти силой усадил на тахту.
— Бабка, хватит дурить, говори конкретно, где поп деньги хранит. По-хорошему тебя спрашиваю.
— Какие такие деньги? Незнамо мне никаких денег. Батюшка про них мне отчет не держал.
Борис не спеша достал сигарету, прикурил и, не церемонясь,
— Врешь, вижу, что врешь.
— Ироды окаянные, церковь святую пограбили, дым поганый понапускали. Нету в вас ни совести, ни веры. Все продали за золото, проклятые. Мало того, что ограбили храм, так им еще и денег подавай. Не получите! — Анастасия Михайловна почувствовала прилив сил. Бодро и решительно она поднялась с тахты. Тряся в воздухе старческой рукой, Анастасия Михайловна атаковала молодого грабителя: — Немедля все верните на место. Все, до последнего крестика. И — на колени, грех свой великий замаливать. Сатанинское племя! Образумьтесь, пока не поздно. Что ты своей цигаркой поганой в святом доме коптишь? Брось немедля! Я тебе говорю, старая женщина!
Анастасия Михайловна закашлялась и замолчала. Ей казалось, что это говорит не она, а кто-то другой, моложе и сильнее ее, тот, кто не боится молодых бандитов.
От неожиданного натиска старой женщины Борис несколько опешил. Сигарета потухла, и он отшвырнул ее. На какое-то время воцарилось молчание. Но ненадолго. Сопротивление старухи вызвало приступ злобы у молодого человека. Глаза его сузились, пухлый подбородок затрясся. Рука не сразу попала в карман, но все же вытащила охотничий нож. Левой рукой Борис схватил старушку за грудки, правой — приставил нож к морщинистой шее. Впопыхах он даже забыл снять с лезвия кожаный чехол.
— Старая кочерга, я перережу твою сгнившую шею, если через минуту деньги не будут у меня. — Недоучившийся искусствовед завалил свою жертву на тахту и стал давить коленом на ребра. Наконец-то он догадался снять чехол, и лезвие блеснуло в глазах Анастасии Михайловны. Страха не было. Старушка шептала слова молитвы, но делать это было все труднее. С каждой секундой усиливалось давление мужского колена. Наступил момент, когда дышать стало невозможно. Казалось, что сердце почти остановилось.
— Там, — прохрипел голос, — там, — трясущаяся рука указала на тумбочку.
Оставив свою жертву, Борис, как зверь, в одном прыжке очутился у заветной тумбы и вывернул из нее металлическую банку. «Ага», — радостно прозвучал его голос, когда перед взором открылись заветные купюры. Было много мелочи. Анастасия Михайловна, тяжело дыша, с трудом приподнялась с тахты. Не хватало воздуха. Хотелось открыть форточку, но ноги не слушались. Она стояла полусогнутая, держась за край тахты. Борис, крепко сжимая банку, злобно уставился на старушку.
— У, старая ведьма. Прибил бы тебя, дуру. У! — Пухлый кулак взметнулся в воздух.
— Ох! — Анастасия Михайловна машинально дернулась в сторону от слишком близко пронесшегося мимо ее лица кулака. Слабые ноги не выдержали. Она упала, ударилась головой о край стола.
Несколько минут Борис молча глядел на распростершееся тело, ожидая, что оно зашевелится, и, кряхтя, бабка начнет подниматься. Но время шло, и смутная догадка стала овладевать им.
Хлопнула входная дверь, в церкви послышались мужские голоса.
— Старая сука, — выдавил из себя бандит. Со страшной силой он нанес удар по безжизненному телу. Носок ботинка наполовину вошел в старое тело. В дверях стоял Пэр. Борис услышал, как у него хрустнула челюсть. — Пэр, я не хотел, так получилось. Я только…
Короткий прямой удар в печень и столь же лаконичный по почке прервали растерянный лепет.
— Ублюдок! Я предупреждал тебя, козла вонючего! — Далее пошли еще более крепкие выражения.
Гарик схватил товарища за руку.
— Ладно, Пэр, хватит, успокойся, потом. Время поджимает.
Аспирант, немного оклемавшись, пытался что-то объяснить, но Пэр не слушал его.
— Заткнись, потом я с тобой разберусь. Сейчас времени нет.
— Надо было бы тело куда-то убрать, — нерешительно заметил Гарик.
— С собой посадим. Как Аспирантову тещу повезем, — огрызнулся Пэр. — Куда ни день — все равно найдут. Ладно, запихните куда-нибудь, но поскорее.
Пэр
Труп укрыли в подклете, в углу, где хранились цемент, краска и прочие стройматериалы.
Гарик и Борис уже сидели в машине, когда Пэр последний раз окинул взглядом церковь. В каморке сторожа мебель была сдвинута со своего привычного места, тахта измята, на полу валялся вдребезги разбитый аппарат. Еще больший беспорядок был в комнате священника, где в поисках денег и драгоценностей все буквально перевернули вверх дном. Печальное зрелище представлял иконостас. Левая его часть была разломана. Обломки тябла валялись на полу вперемешку с разбитыми киотами. Уцелевшая часть иконостаса пугала своими темными, будто выбитыми, глазницами. На побеленных стенах то там, то здесь сиротливо торчали крюки — немые свидетели человеческого греха. Пол был затоптан, заплеван, закидан окурками и жжеными спичками, словно в пивном шалмане.
Пэр выключил свет в каморке и стал гасить недогоревшие свечи. Вдруг он остановился. Ему показалось, что в церкви он не один. Машинально нащупал в кармане пистолет. Огляделся. Незатушенные свечи высветили в полумраке лики святых, Богородицы и, прямо перед ним, лик Спасителя. Они смотрели на него. Вот Серафим Саровский, в которого еще недавно Гарик пустил струю табачного дыма, казалось, слегка отвернув голову от медведя, пристально глядит в его 54 сторону. Пэр отшатнулся. Богородица с младенцем Иисусом, наклонив голову, жалобно смотрит мутными от слез глазами в лицо бандиту. Георгий Победоносец, повергший Змия, грозно сотрясает копьем. Святые Лука, Николай, Матфей глядят на разбитый иконостас и человека, сотворившего это. И тот невольно взглянул на результат своих дел. Снова перед ним лик Спасителя. Его тяжелый и грустный взгляд буквально пригвоздил Пэра к месту. Он почувствовал, как ноги стали наливаться чугуном, тело одеревенело. Ему сделалось жутко. Хотелось закричать, сорваться с места и — скорей в машину. Вместо этого — леденящий и обжигающий одновременно, парализующий мозг взгляд. Стали подкашиваться колени. Еще мгновение — и он бы опустился на них. Тут тишину нарушил какой-то шум. Пэр очнулся от забытья. Выпрямившись, прислушался. Шум доносился из подклета, куда недавно спрятали тело старухи. Вот что-то процокало по полу, послышались какие-то шорохи, возня. Выхватив из кармана пистолет, Пэр стал пятиться к двери. «Бабка жива, — пронеслось у него в голове, — был только обморок, глубокий обморок. Торопились, пульс толком не прощупали. Но все равно надо взглянуть». Немного приободрившись, он уверенно подошел к двери, ведущей в подклет. Открыл ее и стал спускаться. Однако с каждой новой ступенькой его шаги делались все неуверенней, словно он боялся оступиться в полумраке. «А вдруг…» — мелькнула мысль. Рука машинально вытащила пистолет. Осталось повернуть за угол. Пэр ясно услышал, как стучит сердце. То ли от подвальной сырости, то ли от чего другого его стало лихорадить. Наконец, с пистолетом в одной руке и фонариком в другой, он втолкнул себя в подклет. Бабка лежала так же или почти так же, как и полчаса назад. Ему, правда, показалось, что мешки с цементом и банки с краской были раздвинуты по сторонам, как будто трупу стало тесно. На мгновение фонарь потух. Пэр постучал по нему пистолетом. Свет снова появился. Он направил луч на бабку. И отшатнулся. Фонарь выпал из руки и покатился по полу. Не одухотворенное своей добротой и верой, хотя и мертвое лицо, а дикий оскал безгубого рта и пустые глазницы высветил луч. На ощупь Пэр бросился к лестнице. Что-то мягкое попало ему под ногу и кинулось с писком в сторону. Лишь очутившись на улице, он спрятал в карман пистолет и трясущейся рукой достал пачку сигарет.