Искатель, 2002 №5
Шрифт:
Девушка раскрыла сумочку и достала платок вроде бы без определенной цели. Но цель туг же появилась — она заплакала тихо, без всхлипов, в платок. Рябинин ждал, давая выход эмоциям. Она всхлипнула:
— Я потеряла шляпку…
— Из-за нее и плачете?
— Он обошелся со мной, как с проституткой!
Она поведала про якобы оброненную ею купюру, что и стало платой за секс. Уже подробнее рассказала про автомобиль, про кусты, про свое состояние… Платочек намок, намок и край желтой майки у шеи; Рябинину даже показалось, что повлажнели серьги-жемчужины, утратив блеск серебряного молока.
—
— Разве не знали, что нельзя подсаживаться к незнакомым мужчинам?
— Бабушка села…
— Прокуратурой только что закончено следствие: частник подсаживал девиц, угощал кофе со снотворным и насиловал.
— А если от кофе отказывались?
— Тогда предлагал кусочек торта с клофелином. Какая девушка откажется от сладкого?
Преступника надо поймать, доказать вину и предъявить обвинение. Все? Нет, не все, и, возможно, поймать-доказать-посадить еще не главное. Свидетель или потерпевший, отказавшись от своих показаний, может свести на нет всю работу. Поэтому Рябинин считал, что потерпевшего нужно как бы вести до суда: поддерживать морально, убеждать в его правоте, помогать пересиливать страх… Сможет ли эта заплаканная девушка выстоять в перекрестии взглядов судей, прокурора, адвоката?
— Так, пишите заявление, а потом допрошу официально.
— Какое заявление?
— О том, что вас изнасиловали.
— Меня не изнасиловали.
Рябинин изучал ее глаза — промытые слезами, а потому честные. Доводить до суда… Споткнулись на первом шагу.
— Почему же милиция решила, что вас изнасиловали?
— Не знаю. Я рассказала, как было.
— А как было?
— Секс.
— Добровольный?
— Как вам сказать… — Девушка замялась, но не правду скрывала, а сама не могла разобраться. — Он меня взял истомой.
— Утомил, что ли?
— Нет.
— Тогда что за истома?
— Состояние непередаваемое… Словно засыпаешь… Как в гамаке… Но все чувствуешь.
— Опишите его внешность. — Рябинин вспомнил подобное состояние у другой девушки.
Как и предполагал: выше среднего роста, темный сверлящий взгляд, манеры дипломата, прикид артиста, пьянящая аура… Рябинин на всякий случай записал имя девушки и адрес.
— Ну что же, на нет и суда нет. Всего хорошего.
Она ушла, немного удивленная скоротечным концом дела. Рябинин знал одну жизненно-процессуальную истину: если женщина не сопротивлялась, то изнасилование труднодоказуемо. Он взял трубку и позвонил Леденцову.
— Боря, по району бродит маньяк.
— Убивает?
— Насилует.
— При помощи удавки, ножа или пистолета? — Майор уловил ернический тон следователя.
— При помощи истомы.
— Это тот?
— Тот.
— Сергей Георгиевич, не трать зря времени: если женщина без синяков, то нет и насилия.
— А насилие моральное?
— Ха! Напротив прокуратуры дом ремонтируется, забором обнесен. На нем висит объявление: «Сдаю дочку на ночь за три тысячи рублей», и телефончик.
— Неужели?
— Капитан Оладько уже начал копить деньги.
Иногда художнику требовалось общество. Нет, не собратьев по кисти, не профессиональных разговоров, не выпивок до утра. Хотелось сборища отстраненного, которое, не касаясь
Кафе «У друга» он увидел случайно на берегу почти игрушечного канала. Невидимое течение, гранит берегов, на которые выходят кованые воротца-двери. Бронзовая лампа над входом жила маячной жизнью: медленно загоралась и медленно гасла. Продолговатый зал со столиками на двоих. Деревянные подсвечники, белые скатерти, цветы в хрустальных стаканчиках — никакой пластмассы. Инструментальное трио играло без всякой эстрады, за столиком, словно пришли в гости.
Официант, строгий и молчаливый, как контрразведчик, положил перед ним карту вин. Художник выбрал бутылку простого красного, столового. Но блюда заказал изысканные и много, достаточных для семисотграммовой бутылки.
Художнику здесь нравилось. Сплошная молодежь, парочки, поскольку столики на двоих: пожилые теперь по ресторанам не ходили. Какое-то домашнее биополе объединяло всех, словно собрались одни знакомые. Да и скрипка умиротворяла высокой нежно-вибрирующей нотой.
Официант принес салат из крабов в оригинальном стакане молочного стекла с надетым на край кусочком лимона. Художник выпил полбокала вина и принялся за крабов. И, как всегда, физиологическое наслаждение перешло — нет, соединилось — с интеллектуальным. Пил и ел он размышляя…
Смысл жизни не в способности ли постоянно быть на гребне восприятия всего сущего? Работы, запаха цветов, вкуса крабов, горчинки вина… Вернее, так: в способности не только восприятия, но и наслаждения всем сущим? Выпив еще полбокала, мысль он уточнил: во всем сущем — работе, запахе цветов, вкусе крабов, горчинке вина — есть та сердцевинка, которая все это сущее делает прекрасным. Женщина. Тем более что она, женщина…
Сидела через столик в одиночестве. Ничего не ела и не пила, лишь изредка нагибаясь и нюхая букет, который был пышнее и разнообразнее, чем в других вазах. Уж не розы ли? Видимо, проститутка: хоть одна на кафе, да положена.
Официант поставил перед художником тарелочку: высокие тонкие булочки, похожие на пеньки, украшенные сверху шапочками красной икры. Если бы ее положили больше, то булочки сошли бы за подосиновики. Или за мухоморы?
И возник логический ряд. Что такое икра? Еда, причем весьма несущественная, но вкусная. Значит, греет душу. А для чего душа человеку? Коммунисты проиграли демократам, потому что вбивали людям мысль — душа для работы. Демократы их поправили — душа для наслаждения автомобилем, сексом, пивом, турпоездками. И народ пошел за демократами. Наслаждение женщиной…
Она продолжала смотреть на него. И тогда художник тоже глянул на нее изучающе, в порядке, так сказать, вежливого интереса…
Вряд ли проститутка. Слишком оригинальна. Длинное, стелющееся платье вроде туники, черной, но удивительно прозрачной, под которой было белым-бело. Нет нижнего белья? Лицо… Его не нарисуешь, только если вычертить. Острый нос, тонкие губы с резкими краями, остренький подбородок, узко выступающие надбровные дуги и оттого тоже острые… Скулы — и те вздыбились, словно хотели заостриться. Лишь глаза круглы и черны, как ее туника; как и волосы, перехваченные красной лентой. Не женщина, а мрачная пикантная птица.