Искатель, 2002 №5
Шрифт:
— Как же так?
— В этом «Ланкоме» натуральный француз предложил ей стать фотомоделью. Контракт на два года на триста тысяч долларов. Паспорт имела при себе. Ну, и на самолет. Во, блин, а?
Художник стал бессвязно утешать в том смысле, что все творческие личности — Чайковский, братья Гонкуры, Ван Гог — жен не имели. Дельфин перебил:
— Да я женился опять: брак продлевает жизнь.
— Тоже на блондинке?
— На брюнетке.
Художник пошевелился, намекая, что ему пора. Но хозяин сидел крепко, показывая, что разговор следует продолжить. И гость вежливо продолжил:
— Новая жена… сексуальна?
—
— В смысле?.. — попросил уточнить художник, поскольку плохо знал жизнь мышей.
— Не туфти! Ты ведь тоже сексуален, как крыса.
— Тогда больше не пью.
— Верно, больше не пьем, потому что поговорим о деле.
Он нажал какую-то кнопку. Появившийся Бультерьер убрал закуски и бутылки. Дельфин еще раз позвонил: зеленоногая принесла кофе. Все по ажуру: мужчина подавал водку, женщина кофе.
— О каком деле? — спросил художник, оглядывая стены: не хочет ли хозяин их расписать.
— Викентий, я душевно рассказал о своей жизни. Теперь и ты поделись своей мечтой.
— Нет никакой мечты, — буркнул он: недоставало художнику делиться замыслами с сомнительным бизнесменом.
— А разве тебе не хочется иметь лимузин, длиной с трамвай? А мастерскую не в подвале, а в особняке? Клиентов из верхушки, всяких вип-персон? Доллары пачками? На выходные летать в Ниццу?..
— Я неплохо зарабатываю, — перебил художник.
— Викентий, ты должен оказать нам услугу…
— Какую?
— Какую скажем.
— Никаких услуг.
— Ну, блин, и гость. С ним, как с человеком, а он вольтами искрит. А?
Это «А?» обращалось уже не к нему, а к Бультерьеру, выросшему посреди комнаты. Его руки, длинно висевшие вдоль тела белыми сплетенными веревками, дрожали. Уже не сбежать. Но можно попробовать…
Художник вскочил. Вернее, успел только приподняться — длинная рука протянулась из середины комнаты и легла ему на плечо, на котором сразу болезненно задергался какой-то нерв, пронзив тело до самого бедра. Художник припечатался к стулу.
— Викентий, а ведь мы можем и заставить.
— Бить начнете?
— Зачем… Психологически нажмем.
— Воли не хватит.
Дельфин привстал, уперся в стол локтями, и его крупный широкий нос поплыл на художника. Рот, который подковкой, приоткрылся, обнажив крупные, по всему рту, зубы. Разве у дельфинов есть зубы?
— Художник, у тебя крыша потекла? Я только шепну Луизке, и она тут же отнесет заяву в ментовку. Там развратников не любят. Ты сегодня же сядешь в «обезьянник».
Вся выпитая водка покинула организм художника и бросилась в голову. Жар застелил глаза, взмок затылок, запунцовели уши и безысходность обернулась физическим бессилием. Дельфин осел в кресло и спокойно начал пить кофе. Заметив состояние художника, он успокоил:
— Викентий, зря выдаешь крутую пенку: дело-то простое и законное.
— Какое?
— Поезжай домой, успокойся. Теперь куда ты от нас денешься?
Майор прочел газетную заметку и гмыкнул раздраженно: американские ученые обеспокоены ранним половым созреванием девочек — в восемь лет. Похоже, что раннее созревание докатилось и до России. Вчера Леденцов разбирался с тринадцатилетним подростком-сутенером, поставляющим дядям двенадцатилетних проституток. У общества поехала крыша: журналы, газеты, кино, телевидение и даже театры показывали и рассуждали
Звонил телефон. Вялый и бесполый голос спросил:
— Вы принимаете?
— Что, пожертвования?
— Анонимные сообщения.
— А почему анонимные?
— Не хочу светиться.
— А если клевета?
— Проверите… Вы ищите насильника-гипнотизера?
— Ну, ищем.
— Это мой сосед.
Окрепший голос назвал адрес и фамилию. Информация о бродящем по городу Сатане набирала силу. Но она, информация, как всегда, спешила: есть уголовные дела, которые требуют выдержки, вроде хорошего вина. Анонимки Леденцов бедой не считал хотя бы потому, что при их помощи раскрыл не одно преступление — все дело в проверке. Через полчаса капитан Оладь-ко доставил в его кабинетик высокого парня с короткой тугой косичкой. Моден и вальяжен, короче, сексапилен. Никаких протоколов сочинять майор пока не намеревался.
— Работаете?
— Нет.
— Учитесь?
— Нет.
— Чем же кормимся?
— Зарабатываю на жизнь сексуальной музыкой.
— Какой? — Майору показалось, что он ослышался.
— Сексуальной.
— На гитаре, что ли?
— Гитара не годится.
— Почему же? — насупился Леденцов, выросший на песнях Высоцкого.
— Совокупляющимся нужен ритм.
Майор молчал: допустим, слово «любовь» высокопарно, но этим совокупляющимся нужна кровать, уединение, темнота. Еще нет и сорока, а в современность уже не врубается. Следователь Рябинин, которому пятьдесят, наверное, ни черта не понимает. Сексуальный музыкант решил Леденцову помочь:
— Ритм помогает фрикционному движению любовников.
— Барабан, что ли?
— Нет.
— Значит, электронная музыка?
— Она хороша только для сексуально отупевших.
— Ну, а для сексуально остроумных?
— Рояль. Правда, это для классического секса.
— В борделях, что ли, играешь? — догадался Леденцов.
— Мою музыку записывают на кассеты солидные люди, — обиделся парень.
Майор усмехнулся оскально: кругом говорят, что нам не хватает духовности… Какая, к дьяволу, духовность — элементарной разумности не хватает. Надо же, на Руси нормально трахаться разучились.
— Оральный секс хорошо идет под флейту, — решил добавить убедительности музыкант.
— Пошел вон! — гаркнул майор.
«Интервест», Дельфин, выпивка… Как говорят военные, нештатная ситуация. Эпизод, не достойный памяти.
Старинный самовар, укрепленный на стене, выглядел клюва-стой медной птицей. Под ним белел лист бумаги с текстом, выведенным черной краской: «Если в произведении искусства нет чего-то ирреального, оно нереально. Марк Шагал».
Художник подошел к своей неоконченной картине. Вчера при свечах он чуть просветил зрачки, и за счет контраста «Взгляд» приобрел нечто дьявольское — он стал ирреален. Художник постоял перед картиной, определяя свое вечернее настроение. Она, картина, задала его — ирреальность.