Искатель, 2002 №5
Шрифт:
На вечернее бритье ушло добрых полчаса. Туалетную воду «Прощай, оружие», зеленый флакон в форме гранаты-лимонки он отставил: посторонний запах не очень должен затмевать запах собственного тела. Поэтому смочил ватку французским одеколоном «Фаренгейт» и лишь протер глянцевые щеки.
Ресницы на солнце выгорели. Кисточкой он подтемнил кончики, отчего ресницы стали длиннее. Этой же кисточкой сделал под глазами легкую бархатную тень. И залюбовался — его взгляд все больше походил на «Взгляд» с картины. Или наоборот?
Ирреальное настроение требовало такой же одежды. Свободная сорочка
Перед уходом он налил треть бокала водки, бросил кубик льда и сделал большой глоток. В серединку широкой и тонкой пластины бекона положил кружок жгучего перца, свернул конверт и сжевал. Выпив остатки водки, вынес из холодильника с некоторой торжественностью торт «Полено», скоренько съел почти треть. Ирреальность в чистом виде: водка с тортом.
Пришло время окунуться в реальность — он вышел на улицу.
Стоял благостный летний вечер, поэтому лезть в машину не захотелось. Блуждающей походкой художник двинулся по бульвару. Неслись иномарки с кичливыми богатеями, брели агрессивные парни, сновали какие-то юркие личности, выжидательно мялись проститутки… На бульвар выплеснулась накипь. Эта была реальность, которая художника не касалась, потому что он жил… В нереальности? Нет, в ирреальности.
К чему суета? Он не понимал стенаний о безработице, нехватке денег, бедности, преступности… Творческую личность все это трогает не больше дождя за окном. В ирреально-идеальном мире нет ничего кроме красоты — творческая личность живет наслаждением от красоты.
Она, красота, обернулась и глянула дерзко, как уколола глазами. Молодая цыганка вобрала в себя все цвета радуги. Ноги запеленуты десятком юбок, но кофточка одна с вырезом на груди: они навалились на край ткани, словно хотели выкатиться. Обольщать цыганок ему не приходилось. Почему бы нет? Если ирреальность…
Он поравнялся с ней.
— Красавица, нам по пути?
— По пути только трамвай ходит, — каким-то непрочищенным голосом ответила цыганка.
— Мадам, ваши духи изысканны, — польстил он, хотя от нее пахло дешевой «Русской шалью».
— А?
— Говорю, пахнут необычно.
— Ароматом пахнут.
Нелюбезность цыганки удивила. Даже гадать не предлагает. Хотя глаза ее хороши — черны, как пропасти. Но этой черноте далеко до того выражения, которое было в его картине, в его «Взгляде».
— Фазанчик, может тебе погадать?
— Кто фазанчик?
— Дорогой, не обижайся, фазан птица красивая.
— Погадай, только отойдем…
Сквер упирался в брандмауэр. Кирпичную заднюю стену без окон прикрывали метра на два кусты сирени, под которыми вкривь и вкось стояли скамейки, притащенные выпивохами.
— Фазанчик, куда же ты меня привел?
— Неудобно, если знакомые увидят, что мне гадают.
Они сели. Цыганка взяла его руку и спросила:
— Сколько позолотишь?
— Сотню.
— Всю правду про себя узнаешь прошлую и будущую.
— Ну уж всю?
— Ты, фазанчик, в Бога не веришь. А со мной святые общаются…
— Какие святые?
— Давно
— И что говорят?
— Поступай, говорят, как знаешь.
— Мадам, давайте по существу.
Он решал арифметическую задачу: сколько на ней юбок? Этак и не доберешься. И цыганка не смотрела в глаза, уставившись в хитросплетение ладонных линий.
— Фазанчик, человек ты аккуратный, у тебя каждый винтик завинчен…
— Чавела, я не имею дела с винтами.
— Фазанчик, у тебя каждая краска красуется.
Ирония с него скатилась, как смытая шампунем. Он улыбнулся натянуто. Но цыганку его лицо не интересовало:
— Ищешь ты, фазанчик, блудливое счастье. Как к черному цвету идут бриллианты, так тебе идет нарядная жизнь…
— Чавела, ты рака за камень не заводи, а давай про будущее, — грубовато потребовал он, раздраженный ее «фазанчиком».
— Жизни-то нарядной не выйдет, фазанчик…
— Почему же?
— Родители дали тебе имя не твое, не легло оно. Вот карма и упирается, а судьба корежится.
— При чем тут имя?
— Фазанчик, читал в газете, как в Кривоколенном переулке машина под землю провалилась? И другие провалятся. Чего можно ждать от переулка с таким названием?
— Какое же у меня имя? — усмехнулся он.
— На букву В.
— Вася?
— Нет, фазанчик. Викентии твое имя.
Все мысли о юбках отлетели. Вечернее солнце проскользнуло сквозь листву сирени, пало ей на грудь, на монисто, раздробилось на лучики, которые отраженно брызнули ему в лицо. Как она узнала имя? Впрочем, ничего удивительного — инсайт, интуитивное озарение. Почему русский скульптор Паоло Трубецкой — тот, который создал памятник Александру III, — в 1911 году изваял отменную скульптуру Франклина Рузвельта, но без ног ниже колен. Трубецкому так виделось: через десять лет Рузвельт заболел полиомиелитом и обезножел.
— Госпожа цыганка, меня интересует не собственное имя, которое знаю, а будущее.
— Фазанчик…
— Перестань звать меня фазанчиком!
— Господин, к чему тебе будущее? Припорошено поле белым снегом и чисто оно, а солнышко снег растопило — грязь вылезла. Касатик, если бы люди прознали свои судьбы, то поседели бы преждевременно.
— Судьбу можно переломить.
— Э, нет, красавчик; быстрая лошадка, а от хвоста не уйти.
— Дам двести рублей, — угрюмо буркнул он.
— Ну, слушай. Ждут тебя три дома. Сперва дом богатый с крестовой дамой и с ее собственным интересом. Второй дом тоже не бедный и тоже с дамой, с червовой, но уже с твоим интересом. Ну, а третий дом казенный, черный, со стенами непроходимыми и воротами глухими. Похоже, что узилище…
— Что такое узилище?
— Наверное, следственный изолятор.
— Дура, ты на грани профнепригодности, — вырвалось у него.
Художник встал. Но цыганка руку его не отпустила, вглядываясь в нее глазами расширенными, словно ладонь обернулась когтистой лапой. Цену набивала?
— Нет, фазанчик, не надо мне твоих денег…
— Что так?
Теперь она глянула ему в глаза: сперва удивленно, потом со страхом. Сделав шаг назад и бросив его кисть, гадалка тихим голосом, необычным для цыганок, выдохнула: