Искатель, 2002 №5
Шрифт:
Оперативники, конечно, не киноартисты, но лица имеют нормальные. Головы же этих троих казались деформированными: или волосы косо подстрижены? И где старший группы, капитан Еремеев?
— О чем говорить? — полюбопытствовал Оладько.
— Долг будешь платить?
— Кому?
— Знаешь, кому.
— И сколько? — Капитан приходил в себя.
— Да он воздух гоняет, — подключился второй.
— Ты ведь Оладько? — перепроверил старший.
— Ну, Оладько.
— Тогда кончай базар и говори по теме. Не доводи до ножа в аппендицит.
— Ну-ка, повтори, — тихо попросил капитан.
—
И тогда Оладько вспомнил лицо третьего: Вася-гусак, мошенник и автомобильный кидала. Но вспомнить бы ему другое: побеждает не сильный, а опередивший. Поэтому капитан не успел… Первый парень схватил его за горло, телом блокировав руки капитана. Второй тянулся из-за первого — мешал проем двери. Под давлением двух тел Оладько оказался в передней. Вошел и Вася-гусак, подбираясь сзади. Капитан рывком рук снизу освободил шею, но Вася-гусак набросил на нее тонкую цепь. Капитан ударил одного ногой, обутой в тапке, — вышел скользящий пинок. Цепь врезалась в горло…
Но произошло что-то такое, отчего секундное оцепенение схватило всех, ибо Вася-гусак швырнул цепь на пол и, размахивая руками нелепо, точно стряхивал пчел, побежал к выходу. Стряхивал он шматки каши, дымно ползущие по его голове и лицу. Кастрюля каталась по передней…
Этого замешательства капитану хватило. Если державший его парень был жилист, то капитан был костист. Ребром ладони, крепкой, как полированное дерево, рубанул он по кадыку одному и по зубам другому. Первый отскочил к стене и прижался, словно решая, что делать дальше. Второй же, размазав кровь по губам, достал из кармана нож.
— Придется его уложить, — спокойно сказала Луша, появляясь из комнаты с пистолетом.
Оладько глянул на нее, а когда отвел глаза, в передней уже никого не было. Он потер засаднившее горло и жену укорил:
— Я тебе этого не прощу.
— Чего?
— Испортить столько каши…
— Виктор, но чем ты все это объяснишь?
— Ошибкой.
— Какой?
— Видишь ли, мы — Оладько, а на последнем этаже проживает гражданин по фамилии Блинов.
Покупатель сделал несколько шагов к простенку, где висел «Взгляд». Перед приходом заказчиков покрывало снималось для проверки впечатления ценителей. Художник улыбнулся самодовольно: картина притягивала, даже неоконченная. Помолчав, покупатель спросил:
— Продается?
— В работе.
— Когда завершите, я хотел бы на нее глянуть.
— Поражает?
— Вы ее застрахуйте, — уклонился от ответа покупатель.
— В мастерской стальные двери.
— Из Лувра в 1911 году украли «Мону Лизу» Леонардо да Винчи…
Все-таки две иконы он купил. Проводив его, художник вернулся к своей картине.
Картина ли? Взгляд не только пронзал, но и отыскивал человека в мастерской. Нет, этого мало. Взгляд должен как бы отлетать с картины. И не только. Взгляд должен… И художник решил поработать после полуночи, перед большим зеркалом, при свечах — переложить на полотно тьму ночи, колебания огня и собственное отражение. Автопортрет. А как зовется собственный взгляд — автовзгляд?
Художник вымыл руки и прошел в красную комнату, где был ослепительно белый угол: холодильник, плита, микроволновка… Его душа не признавала банальных каш, супов
И начал одеваться. Жаркий вечер диктовал экипировку. Никаких пиджаков, никаких галстуков. Светлые расклешенные брюки с едва заметными темными полосками, похожими на черные струны. Широкий ремень под черепаху. Свободная рубашка из нейлона и смесовой лайкры цвета белесо-серебристого чугуна. Швейцарские часы «Паллада». Перед уходом налил в бокал коньяк, выпил мелкими глотками, тонкий кружок лимона посыпал сахарной пудрой, пососал и запил водой со льдом.
На улице он похлопал «Вольво» по капоту. Машина на ходу. Правда, механик бросил загадочную фразу про хонинг цилиндров…
Художник включил музыку и выехал на проспект.
Отстраненный, почти далекий шум мотора придавал звучащей скрипке некоторую тревогу. Скрипка плачет… Нет, у Мендельсона она стонала. От подавленного желания. Художник понимал ее, скрипку. У него на дню возникал десяток желаний — от творческих до физиологических. Он удовлетворял их. Жизнь — это удовлетворение желаний. Но художник знал, что исполнять все желания не надо. Когда иссякают желания, наступает смерть. Поэтому одно, самое сладостное, он оставил на вечер.
Ряд домов оборвался, уступив место чуть ли не густому лесу. Парк занимал два квартала. Художник свернул к его завитушной ограде: он любил парки и не любил природу. Оставив машину у обочины, скорым шагом миновал стрельчатые ворота и вышел к пруду. Точнее, системе прудов, соединенных широкими протоками. Но пруды в парке отдыха отличаются от лесных озер примерно так же, как гуси отличаются от лебедей: плавают стаканчики из-под Мороженого, муть, торчит горлышко пустой бутылки… Давно не крашенные лодки лениво рассекают воду, похожую на жиденький суп.
Белокурая девушка в немодном цветастом платье, коммерческая стрижка «Каскад», граненые хрустальные шарики в ушах… Его мало интересовало лицо, потому что главное в женщине — фигура. Девушка привлекла задумчивым разглядыванием воды.
Он подошел.
— Неужели вас привлекает эта суспензия?
— Вода всегда притягивает, — ответила девушка нехотя.
— Уж не намерены ли утопиться?
Она усмехнулась и пошла. Он догнал ее, тут же нарвавшись на вопрос:
— Что вы хотите?
— Познакомиться.
— В парках я не знакомлюсь.
— Зачем же пришли? Парки для прогулок и для знакомств.
— Всего хорошего, — попрощалась она, убыстрив шаг.
— Мисс, вы совершаете ошибку.
— Какую же?
— Если встретил человека, обрадуй его: может быть, ты видишь его в последний раз.
— Ваша мысль? — удивилась она.
— Казахская мудрость.
— Очень красивое изречение.
Девушка пошла тише и глянула на художника. Глянула внимательно, словно только что увидела. Его внешность соответствовала глубине высказанной им мысли. Взгляд… Если бы она сейчас и захотела уйти, то его взгляд не отпустил бы. Прикрыв глаза, чтобы умерить их блеск и силу, художник выразил удивление: