Искатель, 2002 №3
Шрифт:
Я заехал домой, переоделся и прибыл в РУВД. Родные стены кабинета мою обиду притушили. Голова, освободившись от раздражения, начала потихоньку работать.
Допустим, мальчика не было. На работу Пашкова не ходила, инсценировать беременность просто — увеличь живот да рассказывай о тошнотах. Но ведь я видел медкарту. Фальшивая? Нет, Татьяна постоянно ходила на обследования. А роддом?..
Я сел на телефон. Сперва позвонил в женскую консультацию — там она больше не появлялась. В роддоме Пашкова не рожала. К ней дважды посылали патронажную
Текущих дел было по горло. А моя мысль сбивалась и наматывалась на один и тот же стержень. С ребенка она перемоталась на медкарту. Заноза. Не нарывала, но и не пропадала. Что же я тогда увидел в медкарте, беспокоящее меня до сих пор? Это как промахнуться в бандита.
Что я прилип к этой космической чепухе? Мне мало уголовщины? Мало других дел? Чтобы добиться успеха в жизни, нужно выбрать одно и долбить в эту одну точку, пока клюв не расплющится. А как же все краски мира? Отказаться от них ради высокой квалификации? Рябинин говорит, что дилетант — это человек, который хочет объять необъятное. Рябинин… Он считает, что тот молод, кто хочет объять весь мир.
Я гулко хлопнул дверцей сейфа: все, ребенок родился, криминала нет, займусь долами. Тем более, что звонил телефон. Голос дежурного по РУВД спросил:
— Боря, ты ведь в убойной группе?
— А то не знаешь…
— В Объединенной больнице труп.
— Я занимаюсь убитыми, а не умершими.
— А следователь прокуратуры Рябинин уж там и тебя просил приехать…
Где Рябинин, там и труп; вернее, где труп, там и Рябинин. Через десять минут я уже входил в больницу. Меня провели в приемный покой.
Что-то не так…
Кушетки вдоль стен, где обычно осматривают вновь поступивших больных. Рябинин за столиком с уже написанным протоколом… Медэксперт с уже снятыми резиновыми перчатками… Две медсестры в белых халатах, видимо, понятые… Но что-то не так…
Не было трупа.
Видимо, он в палате. Рябинин его осматривал и, чтобы не мешать больным, протокол составлял здесь. Теперь в больницах всякое случается. Родственники водку приносят. В прошлом году больной больного задушил, недавно ходячий бегал с ножом за санитаркой, завотделением ударили по голове за плохое лечение…
— Сергей Георгиевич, где же труп?
Он молча ткнул пальцем на угловую кушетку, где лежал какой-то узел. Ага, расчлененка… труп по частям. Я подошел…
Нет не узел. Голубое одеяльце. Ребенок, младенец… Только личико не красное, а белое, бескровное…
Зато мне кровь ударила в щеки, словно плеснули теплой водой. Я не сомневался в своей догадке, да и какая догадка, когда логика свинчивалась, как промеренные до микрона детали. Я проверил ее, логику:
— Мальчик?
— Да, — подтвердил Рябинин.
Космическая эпопея с пришельцем кончилась. Сын инопланетянина лежал передо
— Убит?
— Нет, но мертв.
— Неудачные роды?
— Нормально доношенный ребенок, новорожденный.
— Тогда что?
— Смерть от переохлаждения.
— Охлаждения? — ничего не понимая, я глянул на голубое ватное одеяло.
Вмешался Рябинин:
— Ребенка нашли рано утром у входа в больницу, лежал почти на снегу.
Сергей Георгиевич думал, что у меня что-то прояснилось. Я заметил: когда сознание не хочет или боится правды, оно идет на фантастические допущения. Ребенка обронили?
— Боря, подбросили его, чтобы попал в руки врачей. А на улице-то минус десять.
— Почему же не в детское учреждение?
— Видимо, сюда ближе.
Близко жила Пашкова. Все-таки кончилась космическая эпопея… Газеты, журналы, телевидение… И результат — убийство.
— Сергей Георгиевич, мамаша мне известна.
— Ага, — согласился он, зная, кого я имею в виду. — Несись в женскую консультацию и забери медкарту. Потом к этой мамаше и вези ее к эксперту-гинекологу. Я по телефону договорюсь, что постановление пришлю завтра. А после вскрытия ребенка сделаем у нее обыск. Рожала-то, наверное, дома. Ты ведь на колесах?
Я был на колесах. На шарнирах я был: машину гнал, как пьяный. С чего у меня такая злость на Пашкову? Мало ли видел преступниц? И придушенных новорожденных из мусорных бачков доставал. Но те мамаши не строили из себя небожителей, не купались в лучах славы, не использовали моду в своих интересах. Те мамаши несли свой крест виновато. Пашкова же врала вдохновенно и без всякого проблеска смущения. Впрочем, за время оперативной работы я усвоил истину: то, что считается ложью, как правило, на девяносто процентов оказывается глупостью.
Марат признает женщин только престижных! Марат не признает детей! Пашкова обе задачи решила: стала престижной и освободилась от ребенка…
Сперва я изъял медкарту. Потом ринулся к Пашковой. Тусовка, которая здесь, видимо, бурлила сутками, еще не кончилась. Я попросил гостей покинуть квартиру, опечатал ее на всякий случай и под изумленными взглядами усадил Пашкову в машину.
Вопросов она не задавала. Ехала молча, зябко пряча подбородок в ворот меховой шубы. Не вытерпел я:
— Ну, и как Марат — медлит?
— В каком смысле?
— Не бросается к тебе?
— Почему он должен бросаться?
— Ну как же! Престижная женщина без ребенка. То, что ему и надо.
Она не ответила. Остатки тусклого зимнего солнца скользнули сквозь немытое ветровое стекло и легли на ее глаза и щеки — они потеплели мягким загаром. Но солнце осветило и губы — теплые губы улыбались. Она не понимает ситуации? Ребенка же убила. Сдерживая злость, я спросил:
— Татьяна, меня только одно интересует: неужели не жалко?