Искатель, 2002 №3

Родионов Станислав Васильевич

— Кого?

— Новорожденного мальчика.

— А он погиб?

Я беспричинно крутанул руль, чуть не выскочив на панель. Нас, оперативников, поведение человека злит больше, чем само преступление. Вот уж верно, повинную голову меч не сечет.

— Ты же положила его на снег!

— Разве?

— Неужели не помнишь? Или в снег его бросил инопланетянин?

Татьяна улыбалась, правда, печально. И меня вдруг стукнуло: нормальна ли она? Ведь психиатрическая экспертиза еще впереди. Я вспомнил допрос маньяка по кличке Клоп —

был очень красен, — который на допросе рассказывал, как из ноги своей любимой делал котлеты. Сильнее рассказа поражала его постоянная улыбка, словно он вспоминал анекдоты. Естественно, оказался невменяемым.

— А куда мы едем? — спросила она без интереса.

— К эксперту, а потом в прокуратуру.

— Зачем в прокуратуру?

— Татьяна, Снегурочку строишь? Ты же совершила убийство, возбуждено уголовное дело, следователь будет допрашивать…

— Ничего не скажу.

— Без адвоката? — усмехнулся я.

— И с адвокатом не скажу.

— Следователю Рябинину скажешь.

— Ни слова.

— Он и без слов все узнает.

Мы приехали. Я провел ее к гинекологу. Пожилая женщина-врач вывела меня в коридор и предупредила:

— Рябинин звонил. Но заключение составлю только завтра, и то если только привезете постановление с вопросами.

— Хорошо, но устно-то мне скажете?

Она кивнула, взяла у меня медкарту и ушла в кабинет. Я стал ждать, похаживая по коридору.

Думал об этой Пашковой. Загубила свою жизнь. Сама виновата. Но с другой стороны, если читать наши журналы и газеты да смотреть телевизор, то остаться порядочной трудно. Создается впечатление, что государство занято только сексом да катастрофами. Я вспомнил где-то прочитанное. В 1907 году в театре Петербурга шел «Отелло»: многие дамы плакали, двух женщин вынесли из зала без чувств. А теперь младенцев в снег бросают…

Гинеколог и Пашкова вышли из кабинета вместе. Татьяну я отправил в машину — бежать ей некуда. К лицу гинеколога прилипла какая-то странная полуулыбка-полуусмешка. Неужели того… ребенок от этого, от инопланетянина?

— Итак, капитан, что вас конкретно интересует?

— Какого числа она родила?

— Пашкова не рожала.

— В смысле… не рожала в ближайшие дни?

— Вообще не рожала.

— Куда же делась беременность?

— Она не была беременной.

Я сдуру хохотнул и ткнул в медкарту:

— А это?

— С этим разбирайтесь сами.

— Доктор, когда у нее была последняя половая связь?

— У нее не было половой связи.

— Ну хорошо, не последняя, а вообще?

— Капитан, Пашкова девственница.

Мы с Рябининым сидели в его кабинете. В таких случаях курят, но мы оба некурящие. В таких случаях пьют кофе, но Рябинин перешел на чай. Впрочем, и чай не пили, потому что в коридоре сидела Пашкова.

— Не понимаю ее, — сказал я.

— Элементарный стандарт, — не согласился Рябинин.

— Сергей

Георгиевич, устраивать такое шоу ради мужика?

— Имитационное поведение. Думаю, девяносто процентов людей живут ради престижности. Глянь на автовладельцев. Думаешь, все они нуждаются в иномарках? Другой бы и пешочком с удовольствием прошелся. Нельзя, не престижно. Твоя Пашкова по современным понятиям… как это… продвинутая.

— Но это же дурь!

— Боря, если бы я был психиатром, то написал бы книгу «Глупость, как причина неврозов и стрессов». Пойду на пенсию, напишу другую, по специальности: «Глупость, как причина преступности».

Допрашивать Пашкову он не торопился. Рябинин считал, что информация на пустое место не ложится, а о Пашковой он слишком мало знал. Поэтому что-то обдумывал. Я вертел медкарту, пробуя определить, что же в ней мне резало глаз.

— Сергей Георгиевич, как девица смогла заморочить — голову обществу всякими пришельцами и паранормальными явлениями?

— Общество уже заморочено. Паранормальные явления… У людей всегда был жгучий интерес к ненормальным явлениям. С какой жадностью смотрят и читают про убийства, катастрофы, маньяков…

— Ну, не все.

— Останови нескольких человек и спроси имена, хотя бы пары академиков… Не скажут. А Джуну знают почти все. И про лозоходца, который при помощи палочки якобы находит месторождения, слыхали.

Сейчас я Рябинина не понимал. Какие чудеса он имеет в виду, когда в коридоре сидит девственница, родившая ребенка? В руках у меня медкарта, подтверждающая ее беременность. В морге труп младенца, требующий изучения — не сын ли инопланетянина? В конце концов, про другие цивилизации мы ничего не знаем: может быть, у них девственницы рожают. Я не вытерпел:

— Сергей Георгиевич, как же: ребенок есть, а не рожала?

— Боря, все запутанные истории имеют простые решения. Этот Марат от Пашковой, кажется, ушел. Там, небось, треугольник?

— Какой треугольник? — не сразу понял я.

— Любовный. А давай-ка спросим. Пригласи Пашкову.

Загар на ее лице посветлел: так бывает, когда в кофе перельешь молока. Но потемнели глаза, став темно-карими, почти черными. Она стояла посреди кабинета, и меховая шуба висела на ней как-то небогато и плоско, как простыня на веревке в безветрие.

— Садитесь, Пашкова. Говорят, вы не будете отвечать на мои вопросы?

— Только если они касаются меня.

— Убит ребенок…

— Я не рожала и ребенка в снег не бросала.

— Хорошо, но есть ваша медкарта…

— Я ее не заполняла.

— Но с ваших слов?

— Нет.

— С чьих же?

— А это меня уже не касается.

Чуть съехавшие очки придавали лицу Рябинина прямо-таки бабушкино добродушие: впору клубок шерсти бросить ему на колени. Тут бы рявкнуть на Пашкову, когда она начала лепить горбатого про медкарту… Рябинин же улыбнулся и стал по-отечески увещевать: