Иностранка

Юрьева Татьяна

– Нет, Мишель, я же должна выйти замуж, - капризно произнесла графиня, стукнув расчёской по спинке кровати.

Горничная закатила глаза.

– И ничего ещё не произошло такого страшного, из-за чего бы нужно было бы возвращаться назад, - добавила Лаура.

– А то, что Вы просидели почти час за решёткой, это, конечно, не страшно, - ехидно заметила Мишель, резко повернувшись лицом к графине.

– Да, это было неприятно, весьма неприятно и очень страшно, - согласилась мадмуазель Рейнгольд.
– Но ведь Василий Никитович всё объяснил нам и извинился передо мной. И хотя его поведение, конечно, непростительно, но всё-таки он сообщил, что всё это была ошибка и что такого больше не повторится.

– Не повторится с ним, так повторится с кем-нибудь ещё. Они тут все в Гиперборее ненормальные, - угрюмо констатировала

Мишель и, ещё раз внимательно оглядев перепачканное Лаурино платье, добавила.
– Да, это так просто не отстираешь, не отстираешь...

Спустя минут пятнадцать после этого разговора и короткого пересказа Лаурой её беседы с Главным обе девушки, а также Роджер с Жоржем в соседней комнате - все четверо крепко спали в тёплых постелях. А за окнами в это время завывал ветер и снег горстями сыпался с низкого неба, это шумела сырая и беспокойная метель.

Глава 2. Революционеры и крестьяне.

Жаркое солнце на ясном и голубом небе. Оно сияет по-весеннему, одаривая планету своими золотыми лучами. В Гиперборее зима, а когда придёт весна и какой она будет, никому неизвестно. Весна - это всегда новая дорога, новая жизнь. Всегда ли?

Лаура проснулась от яркого солнечного света, брызнувшего ей в глаза, и попыталась понять, где находится. Постель была далеко не такая мягкая, как у молодой графини дома, и потолок над головой совсем не походил на потолок в её комнате. "Где это я?" - подумала девушка и тотчас всё вспомнила. Припомнив то, что её накануне запирали в подвале, Лаура предположила, что, возможно, Мишель была права, когда говорила, что им не стоит ехать в Гиперборею, и советовала поскорее вернуться обратно. "Что если моего жениха, Овруцкого, действительно, убьют революционеры? Что тогда стану делать я? И не лучше ли мне возвратиться домой прямо сейчас?
– мысленно спрашивала сама у себя Лаура и сама же отвечала.
– Нет. Решительно нет. Стоя на берегу, плавать не научишься. Мало ли какой конфуз может случиться в первый день в незнакомой стране, стоит ли из-за этого всё бросать и уезжать прочь. Да и потом, что же скажут мне маменька с папенькой, если я вернусь к ним сейчас. Они ведь так старались, так старались, подыскивали мне жениха, договаривались обо всём с его родителями. А я вот теперь возьму, всё брошу и уеду! Нет, так поступать не годится! А значит, - уверенным голосом сказала сама себе вслух Лаура, - нужно сначала попробовать найти этого Овруцкого и попытаться сыграть с ним свадьбу. А уж потом будь что будет".

И вот, приведя, в конце концов, в порядок все свои мысли, коих, впрочем, было не так уж и много, девушка спрыгнула с кровати, всунула ноги в свои мягкие домашние туфли и подбежала к окну. На деревенской улице, как воспоминания о ночной метели, лежали холмики рыхлого рассыпчатого снега, и среди снега были разбросаны тёмные домики, огороженные дощатыми заборчиками. Из печных труб во всю валил дым, по дороге перед домом Главного бегала какая-то чёрная собака. Однако графского экипажа на этой дороге почему-то не было, как не было и графских лошадей, и тех чемоданов и коробок с вещами, которые оставались в экипаже на ночь. Удивившись исчезновению своего транспортного средства, Лаура оглядела комнату, в которой находилась. У кровати, на которой госпожа Рейнгольд проспала всю ночь, стоял её личный чемоданчик с самыми нужными вещами и документами. Рядышком был стул, и на его спинке висело Лаурино вчерашнее тёмно-зелёное перепачканное в земле платье. У двери на крючочках, прибитых к стене висели шубы и шапки графини и горничной. А у противоположной стены на другой кровати, закутавшись в одеяло почти с головой спала сама Мишель, под кроватью Мишель валялся в раскрытом виде и небольшой чемоданчик служанки с какими-то её вещами. И всё, больше никаких чемоданов или коробок в комнате не было.

– Мишель, вставай, где все наши вещи и экипаж?!
– оценив обстановку, закричала барышня и, подбежав к горничной, начала её трясти.

– Бросьте, госпожа, ещё рано, - пробормотала Мишель, натянув одеяло на голову.

– Как это рано!
– воскликнула графиня.
– Уже, наверное, часов десять!

– Воскресенье, - буркнула горничная, -

не, по воскресеньям я пыль не вытираю, пусть этим Лусьель занимается.

– Да, проснись же ты, наконец!
– разозлилась Лаура.
– Хватит дрыхнуть! Какая пыль?! Ты вообще помнишь, где мы находимся?!

Ничего не добившись руганью, Лаура стянула с Мишель одеяло и швырнула его на пол. "Что Вы хулиганите?" - пробормотала служанка и, приняв сидячее положение, сонно захлопала глазами. И тогда Лаура, не понижая тона, начала внушать ей, что сейчас не воскресенье, что они не дома и что надо бы отыскать экипаж, лошадей и чемоданы, которые пропали неизвестно куда. Минуты через две, окончательно проснувшись, Мишель вскочила с кровати и заметалась по комнате в поисках исчезнувшего имущества. И графине потребовалось ещё минут пять на то, чтобы её успокоить. После всего этого, предварительно одевшись и причесавшись, девушки, наконец-то покинули свою комнату, причём Лауре пришлось надеть её вчерашнее грязное платье, так как все другие пропали невесть куда, и этим обстоятельством госпожа Рейнгольд была страшно недовольна.

Ни свои вещи, ни Роджера, ни дядьку Жоржа, ни даже Василия Никитовича девушки на втором этаже не обнаружили, а потому они решили спуститься вниз, где и продолжили поиски. Первое, что они почувствовали, оказавшись на первом этаже, был противнейший запах подгоревшей еды, который, похоже, не выветривался оттуда годами. Быстро миновав плохо пахнущее пространство, девушки выбежали на улицу. Крыльцо дома Главного пустовало, видимо на рассвете пьяные, уснувшие на ступеньках с вечера, расползлись куда-то. На дороге перед домом тоже не было особого оживления: лишь продолжала бегать между домов чёрная собака да у одного из заборов, самодовольно кудахтая, медленно прохаживалась пёстрая курица. И лишь за оградой дома Главного на углу сидел на бревне какой-то старик и с совершенно невинным видом примерял сапог. И всё бы ничего, но в этом сапоге Мишель узнала обувь Роджера, находившуюся в экипаже среди графских вещей. Горничная пихнула Лауру локтём и показала пальцем на объект своей заинтересованности. Барышня посмотрела, кивнула головой, и они тотчас подбежали к старику.

– Месьё, откуда у Вас этот сапог?
– сходу спросила у него графиня по-гиперборейски.

– А на кой тебе это знать, - усмехнувшись, ответил девушке старик, - ентот сапог мужской и не шибко хорошо будет он на твоей ножке смотретися. А значится, и не нужон он тебе.

– Это сапог моего брата, - возмущённо произнесла Мишель.
– А эта барышня рядом со мной - иностранная графиня, при которой мой брат состоит лакеем. И следовательно, Вам придётся отдать его сапог нам.

– Да, - подтвердила Лаура, гордо вскинув голову, и ещё прибавила с недоумением и раздражением.
– И я вообще не понимаю, где Вы этот сапог взяли.

– Как же это где ж, господа хорошие, - развёл руками гипербореец, - неужель не знаете. У нас на площади, там, - он махнул рукой куда-то вправо по дороге, - посередь деревни, кажись с самого ранья, сегодня вещички раздают. Все туда спешили и сейчас, уж верно, все собрались. Говорят, карета заморская прикатила. Ну, так я тоже пошёл на карету поглазеть. Приковылял, а там-то таковой шум, драка. Не пойми, что делается. И я не будь дурак, тоже отхватил себе обувку, а то мой-то правый валенок прохудился совсем, не в чем в мороз вышагивать. Вот, а ентот сапожок шибко ладный да новый. Да вы бегите, бегите быстрей, девчата, авось, и вам чего-нибудь достанется.

– Мишель, давай скорей на площадь!
– воскликнула барышня и добавила.
– Только ты сапог у него отними! Отними сапог-то!

Лаура кинулась в ту сторону, в которую указывал старик, а Мишель выхватила из рук гиперборейца сапог брата и, размахивая им в воздухе, побежала следом за барышней. Минут через пять девушки выбежали на площадь. А точнее на широкую площадку посреди деревни, которую все почему-то звали площадью. Вся эта площадка была заполнена столпившимися на ней местными жителями. Бабы суетились, кричали и переругивались между собой, собаки заливались лаем, а дети с визгом носились друг за дружкой, то и дело сталкиваясь с кем-нибудь из взрослых. И в самой середине всего этого хаоса шевелилась кучка деревенских мужиков. Мужики эти, облепив со всех сторон какую-то конструкцию, находившуюся в центре площадки, пытались зачем-то взобраться на крышу данного объекта и, не переставая, делили что-то между собой.