In the Deep
Шрифт:
Ну и молодец, хоть ты, сволочь, и перебил меня. Отстрелить «дырокол» здесь и сейчас — это как отрезать себе ногу. Да, мы не сможем сами вернуться в наш мир, и шанс для двух фрегатов — это проскочить встречным курсом с идущей сюда «Тенью». Да, мы не сможем разворачивать продвинутую тактику: одного «дырокола» хватит только на гомеостазис.
Да, да и да.
— Вводи код высшего доступа и получай аварийное меню.
Я слушала свой голос, в котором было много холода, я висела в космосе над поверхностью песочной планеты, и самое главное,
— Готово, — сказал обормот.
— Координаты уже вшиты, так что просто пусть ВИ проверит — и действуй.
Синдзи не ответил. На пределе действия сканирующих сфер мерцали метки врагов, у нас неспешно шла перепроверка самых важных во вселенной данных. Ей-богу, осталось только закурить и смотреть в желтую больную глубину.
— Г-готово, — доложил Синдзи.
— Пли, что ли.
Наверное, стоило бы разорвать синхронизацию, подумала я, когда острые когти вырвали из меня здоровенный кусок живота. Огненный росчерк уплыл к цели, я смаргивала слезы, пытаясь удержать его в поле зрения. Это было прекрасное зрелище: марево боли в глазах, которых на самом деле нет, песочная планета — ключ к финалу нашей миссии — и маленький болид выбора, который я только что швырнула вниз.
Черт, столько красивых и трогательных моментов меньше чем за сутки.
— Контакт, — сообщил ВИ.
Поверхность планеты не изменилась. Мы висели в поле ее тяготения, мы касались ее тропосферы, но падение наших двигателей даже на мгновение не изменило песчаное спокойствие. Датчики показывали скорость ветра над поверхностью планеты, показывали, что там идет сероводородная буря, что там нет никакого песка на самом деле, а есть тончайшая взвесь почти чистого ванадия.
А потом оттуда начали подниматься Предвестия — одно за другим. Крылатые, похожие на кресты, непохожие ни на что живое твари. Твари, против которых я не могу применить последнюю солярную боеголовку.
— Синдзи, — сказала я в ответ на участившееся дыхание, — просто веди непрерывный огонь.
— Планете вредить нельзя?
— Пока нельзя.
И маневрировать нельзя: не успеешь уйти в открывшуюся червоточину. И бояться нельзя. А можно только считать секунды, и самое обидное, что дыра в наш мир может раскрыться когда угодно, так что нет даже красивого и трагичного таймера, нет шанса на «держись! Еще три секунды… две… Одна!»
Я выстрелила кластерными торпедами. Три группы по две, «веер» — убийственный кулак перехвата с отличным ускорением. Предвестий смяло и опрокинуло снова в кипение атмосферы.
— Две метки справа по курсу.
Огонь.
— Три метки справа по курсу.
И еще. И еще, и еще — пока не остались только бортовые лазерные установки и такие грозные но бесполезные идмиотизмы со сверхмассивными и солярными зарядами. А значит — осталось совсем немного, и все идет хорошо: или откроется червоточина, или нас уничтожат.
Вероятность — она всегда имеет вид «yes/no», а остальное
«Я знаю много слов на "-изм"», — вспомнила я сама себя.
А потом у фрегата «Сегоки» выросли пылающие крылья. Над песочной планетой всходило ослепительное крылатое солнце, и это было мое последнее воспоминание о Закате.
— Доктор? Она в сознании.
«Она» — это, надо понимать, я, то есть, пора открывать глаза.
Надо мной мчался коридор: лампа, лампа, лампа, лампа… Коридор был длинным, как туннель в смерть, но рядом находились люди, а значит, или я участница массового побега на тот свет, или меня куда-то везут на каталке с реанимационным интерфейсом.
— Стоять, — приказал знакомый голос, и меня остановили прямо под очередной лампой. — Как тебя зовут?
— Сорью Аска Ленгли. Ин… Нет, капитан имперского флота.
Голос получился очень даже симпатично. Ничего такой голос.
— Хорошо, — сказало склонившееся надо мной лицо. — Как зовут меня?
Я прищурилась, разглядывая лицо против света. Глаза слушались меня неуверенно, а маячки во всем теле пели приятную песню о том, сколько в меня вкатали анестетиков. Где-то внутри росло раздражение: да она что, издевается, сука?
«Издевается, сука — ба, да это же ключевые слова».
— Доктор Акаги. Начальник лаборатории «Араил», — сказала я куда худшим голосом. — И не только «Араила».
— Молодец, родная моя, — произнес голос без нотки родственного тепла. — Посадите ее.
Каталка с жужжанием наподдала мне в спину, и там, в поясничном отделе, в густом тумане проснулась тупая боль.
— Что со мной?
— Последствия перегрузок. Сорок секунд тридцатисемикратной.
Сорок секунд — это в кашу, в кисель. В супчик-пюре. Глаза, небось, регенерировали спешно, чтобы я с ума не сошла.
— Пока ты не начала спрашивать, скажу кратко.
В дымке щелкнула зажигалка, и я наконец рассмотрела окрестности. Коридор на почтенном расстоянии заполняли люди, рядом стояли санитары, одетые в многолапые медицинские экзоскелеты. Поди, оперировали меня на ходу.
Доктор Акаги Рицко прикуривала, глядя в сторону.
— Кратко?
— Да. А ты дополнишь. Во-первых, «Тень» успешно достигла Заката.
Я прикрыла глаза. «Тень».
…Громада сверхдредноута валилась нам навстречу из фиолетовой бездны, корабль сходу открыл заградительный огонь, позади меня кого-то порвало в клочья, а я чувствовала только боль-боль-боль рвущего жилы корабля, с которым я наконец стала одним целым, чтобы успеть…
— Понятно, — сказала я, задирая голову. Лампа по контрасту с силуэтом СД выглядела как взрыв солярной боеголовки. — «Дыроколы» сработали через семь минут тридцать две секунды.