Имя ветра
Шрифт:
— Ладно, — сказал Каэрва. — Шестнадцать.
Только годы сценической подготовки не позволили мне разинуть рот от его внезапной скидки.
— Пятнадцать. — Я изобразил раздражение. — И это включая седло, упряжь и суму овса.
Я начал доставать деньги из кошелька, словно сделка уже совершилась.
Невероятно, но Каэрва кивнул и велел одному из мальчиков принести седло и упряжь.
Я отсчитывал деньги в его ладонь, пока помощник седлал черного великана. Сильдиец неловко отводил глаза.
Если б я не знал лошадей так хорошо, то подумал бы, что меня пытаются надуть. Возможно,
Мне было все равно, в чем причина, — мне просто перепала удача. К тому же это значило, что я могу продать коня с некоторой выгодой, после того как доеду до Требона. Честно говоря, мне все равно придется продать его при первой возможности, даже если я потеряю деньги на сделке. Конюшня, еда и уход для такого коня стоили бы мне пенни в день. Я не мог себе позволить содержать его.
Я сунул свою сумку в седельную суму, проверил подпругу и стремена, потом вскочил на спину Кетх-Селхана. Он немного протанцевал вправо, готовый двинуться в путь. Так мы с ним и поступили: я тряхнул поводьями, и мы отправились в дорогу.
Большинство проблем с лошадьми никак с ними самими не связаны — они растут из невежества всадника. Люди плохо подковывают своих лошадей, неправильно седлают, мало кормят, а потом жалуются, что им втюхали хромоногую клячу с провислой спиной и дурным нравом.
Я в этом деле разбирался. Родители научили меня ездить верхом и ухаживать за лошадьми. Хотя большая часть моего опыта относилась к более крепким породам, выведенным скорее для таскания повозок, чем для скачки, я хорошо представлял, как быстро покрыть большое расстояние.
Многие люди, торопясь, сами осложняют себе путешествие. Они с самого начала срываются в смертельный галоп, а потом обнаруживают, что их лошадь захромала или вообще едва жива после часа езды. Чистой воды идиотизм. Только дюжинноцветный гад может так обращаться с лошадью.
Но если быть полностью честным, я бы заездил Кетх-Селхана до смерти — лишь бы он вовремя довез меня до Требона. Бывают времена, когда мне хочется быть идиотом. Я бы целый десяток лошадей загнал, если бы это помогло мне собрать больше информации о чандрианах и о том, почему они убили моих родителей.
Но в конце концов, не было никакого смысла думать об этом. Мертвая лошадь не довезет меня до Требона — только живая.
Поэтому я для разогрева пустил Кетх-Селхана неторопливым шагом. Он был готов бежать быстрее, возможно, чуя мое собственное нетерпение, и это было бы прекрасно, если бы мне был нужен километр-другой. Но он был нужен мне на сто, а то и на все сто двадцать километров, а это означало терпение. Мне приходилось дважды возвращать его на шаг, прежде чем он с этим согласился.
После полутора километров я ненадолго пустил коня рысью. Его аллюр был ровен даже для кхершаенца, но на рыси всегда трясет, а мои свежие швы на боку нещадно дергало. Еще через полтора километра я пустил его легким галопом. Только когда мы отъехали от Имре на пять или шесть километров и вышли на ровный прямой участок дороги, я позволил ему скакать галопом.
Наконец дождавшись такой возможности, жеребец бросился вперед. Солнце еще только досушивало утреннюю росу, и фермеры, убиравшие
Когда мы проезжали через рощицу, я притормозил Селхана до рыси. Так он мог немного отдохнуть, и мы не рисковали, завернув за угол, наткнуться на поваленное дерево или медленно двигающуюся телегу. Когда мы снова выехали на открытое пространство и смогли ясно видеть дорогу впереди, я снова дал коню волю, и мы почти полетели.
После полутора часов Селхан вспотел и стал тяжело дышать, но все же чувствовал себя лучше, чем я, совершенно стерший ноги. Я был молод и в хорошей форме, но не сидел в седле много лет. Верховая езда задействует иные мышцы, чем ходьба, а скакать галопом почти так же тяжело, как бежать, если только вы не хотите заставить лошадь работать вдвое больше.
Сказать, что я обрадовался следующей роще, будет некоторым преуменьшением. Я соскочил с седла и прошелся, давая нам обоим честно заслуженный отдых. Я разрезал одно яблоко и отдал большую часть коню. По моим подсчетам, мы проехали около пятидесяти километров, а солнце еще даже не подошло к зениту.
— Это легкая часть, — сказал я Селхану, любовно гладя его по шее. — Господи, да ты великолепен. Ты ведь еще и наполовину не выдохся.
Мы прошли около десяти минут, а потом нам посчастливилось наткнуться на небольшой ручей под деревянным мостом. Я дал коню попить, а потом увел прочь, пока он не выпил слишком много.
Затем снова сел в седло и постепенно разогнал коня до галопа. Мои ноги горели и болели, когда я склонялся над его шеей. Барабанная дробь копыт вторила бесконечной песне ветра, обжигающего мне уши.
Первое препятствие возникло около часа спустя: нам пришлось переходить широкий ручей. Он никак не был коварным, но мне пришлось расседлать коня и перенести все через поток, чтобы случайно не намочить. При мокрой сбруе я не смог бы проскакать еще несколько часов.
По другую сторону ручья я обтер Селхана своим одеялом и заново оседлал. Это заняло где-то с полчаса, а значит, он не только отдохнул, но и остыл. Так что мне опять пришлось его медленно разогревать: шаг, рысь и легкий галоп. В целом этот ручей стоил мне часа времени. Я тревожно думал, не будет ли еще одного — холод может проникнуть в мышцы Селхана, и, если это случится, сам Тейлу не сможет снова разогнать его до галопа.
Час спустя я проехал через маленький городок — едва ли больше, чем церковь да таверна, случайно оказавшиеся бок о бок. Здесь я остановился, только чтобы дать Селхану напиться из корыта. Я размял свои затекшие ноги и обеспокоенно посмотрел на солнце.
После этого поля и фермы встречались реже и располагались дальше друг от друга. Деревья стали гуще и толще. Сузившаяся дорога оказалась не в лучшем состоянии: местами она была усыпана камнями, местами размыта. Это заставляло ехать все медленнее и медленнее. Но, по правде говоря, ни в Селхане, ни во мне не осталось больше задора для галопа.