Игра Джеральда
Шрифт:
— Мне еще не хватает того, — сказал он Джесси, — чтобы твоя мать возвратилась домой и увидела записку с сообщением, что я повез тебя в больницу, чтобы врачи пришили заново пару твоих пальчиков.
— Мама действительно не очень злилась из-за того, что я осталась с тобой?
Отец быстро привлек ее к себе.
— Нет, — сказал он, — но я злился. Я очень злился за нас обоих.
И он так весело улыбнулся ей, что Джесси просто не могла не улыбнуться
В начале затмения они пользовались отражателями — в четыре часа двадцать девять минут после полудня. Солнце находилось в центре отражающей коробки Джесси и по размерам было не больше бутылочной пробки, но оно было настолько ослепительно ярким, что Джесси схватила очки, лежавшие на столе, и надела их. Согласно ее часам, солнечное затмение уже должно было начаться — четыре часа тридцать минут.
— Кажется, мои часы спешат, — нервно произнесла Джесси. — Или часы врут, или всем астрономам мира нужно поджарить яичницу прямо на лице.
— Проверь еще раз, — улыбаясь, произнес Том.
Когда она снова посмотрела в коробку с отражателем, то увидела, что сверкающий круг больше не был таким круглым; серповидная тень появилась на правой стороне круга.
Дрожь пробежала по шее Джесси. Том, который смотрел на нее, вместо того чтобы уставиться в свою коробку, заметил это.
— Сорванец! Все в порядке?
— Да, но… но ведь это немного жутковато, не правда ли, папа?
— Да, — ответил он. Джесси посмотрела на отца и успокоилась, увидев, что он ее понимает. Он выглядел почти таким же испуганным, как и она, но это только добавляло ему мальчишеской привлекательности. Мысль о том, что они могли испугаться совершенно разных вещей, даже не пришла ей в голову. — Хочешь сесть ко мне на колени, Джесси?
— Можно?
— Конечно!
Джесси опустилась ему на колени, все еще держа в руках коробку с отражателем. Она поерзала, усаживаясь поудобнее, вдыхая приятный слабый запах его пота, разогретой солнцем кожи и еле уловимый аромат лосьона после бритья. «Кажется, он называется „Красное дерево“», — подумала Джесси. Подол ее платья поднялся так высоко, что обнажил ноги (трудно было что-то с этим поделать в таком коротком платьице), и Джесси вряд ли заметила, когда отец положил руку ей на ногу. К конце концов, это был ее отец — папа — а не Дуан Корсон или Ричи Эшлок, мальчик, над которым она и ее подружки подсмеивались в школе.
Минуты тянулись медленно. Джесси все еще ерзала, стараясь устроиться поудобнее — его колени, казалось, состояли сегодня из углов — за этим занятием она провела две или три минуты. Наверное, даже дольше, потому что порыв ветра, налетевший на террасу и растормошивший ее, был удивительно холодным, касаясь его потных рук, да и весь день как-то изменился; цвета, бывшие такими яркими, когда она откинулась на его плечо и закрыла глаза, теперь побледнели, да и сам свет несколько поблек. Как будто она смотрела на мир через пергаментную бумагу. Она посмотрела в свою коробку с отражателем и была удивлена — почти поражена — теперь там была только
— Это случилось, папа! Солнце гаснет!
— Да, — согласился он. У него был такой странный голос — осторожный и задумчивый, какой-то смазанный и низкий.
— Все по расписанию.
Джесси, как в тумане, отметила, что его рука скользнула выше — довольно-таки намного выше — по ноге, пока она устраивалась поудобнее.
— Я уже могу посмотреть сквозь стекло, папа?
— Еще нет, — ответил он, и его рука скользнула еще выше по ее бедру. Рука была теплой и нежной, но не неприятной. Джесси положила на нее свою руку, повернулась к нему и усмехнулась.
— Это волнующе, правда?
— Да, — ответил он тем же самым странным, размытым тоном. — Конечно, Сорванец. Даже намного более волнующе, чем я думал.
Прошло еще какое-то время. В отражателе луна продолжала наплывать на солнце, после пяти двадцати пяти, а потом пяти тридцати. Почти все внимание Джесси теперь было сконцентрировано на уменьшающемся изображении в коробке с отражателем, но какая-то смутная часть ее осознавала, какие твердые сегодня у него колени. Что-то прижималось к ней снизу. Это не было неприятно, но давление было настойчивым. Джесси ощущала это, как ручку какого-то инструмента — отвертки или молотка.
Джесси снова изогнулась, желая найти более удобное место на коленях отца, и Том сделал несколько свистящих вздохов сквозь зубы.
— Папа? Я очень тяжелая? Я сделала тебе больно?
— Нет, ты хорошая.
Джесси взглянула на свои часики. Пять тридцать семь. Четыре минуты до полного затмения, может быть, немного больше, если часы спешат.
— Я уже могу смотреть через стекло?
— Еще нет, но уже скоро. Сорванец!
Джесси слышала, как Дэбби Рейнольдс поет что-то типа:
«Старый филин… ухает в глубине…
Тэмми… Тэмми… Тэмми влюблена».
Потом неприятно завыли скрипки, и диск-жокей, заменив пластинку, сказал, что в Ски Тауне (США) темнеет (так дикторы почти всегда называли Северный Конвей), но у них там такая сильная облачность, что невозможно наблюдать солнечное затмение. Ведущий сообщил также, что на улицах полно разочарованных людей в солнечных очках.
— А мы не разочарованные люди, правда, папа?
— Вовсе нет, — согласился он. — Мы самые счастливые люди во Вселенной.
Джесси снова уставилась в коробку с отражателем, забыв обо всем на свете, кроме тоненького полумесяца, который она теперь могла наблюдать, даже не щуря глаза за стеклами солнечных очков. Темная серповидная тень с правой стороны, которая сигнализировала о начале затмения, теперь сменилась сияющим серпиком слева. Серпик был настолько ярким, что, казалось, он плавает на поверхности отражателя.