Игра Джеральда
Шрифт:
Мать молчала. Джесси, которая до сих пор имела весьма смутное представление, что все это значило, посмотрела вниз и, увидев, что снова свернула книгу в трубочку, опять попыталась разжать пальцы.
— О, извиниться? — Его тон был мягким… вкрадчивым… убийственным.
— Перестань ловить меня на слове! — взорвалась Сэлли после продолжительного молчания. — Это твой дом, а не зал суда, если ты еще не заметил разницу!
— Это ты затронула эту тему, а не я, — ответил отец. — Я просто спросил…
— О,
— Сэлли, ты расстроена. Почему бы нам просто…
— Ты радуешься, доводя меня до такого состояния. Странно, что разговор с мужем может оказывать такое действие. Разве это не самая сверхъестественная вещь, слышанная тобой? Понимаешь ли ты, о чем мы спорим? Я уже намекнула тебе, Том — дело не в Адриенн Жилетт, и не в Дике Клиффорте, и не в солнечном затмении. Мы спорим о Джесси, о нашей дочери, что в этом нового?
Она засмеялась сквозь слезы. Послышалось сухое шипение, когда мать чиркнула спичкой, закуривая сигарету.
— Разве тебе не говорили, что нужно смазывать скрипящее колесо? То же самое и с нашей Джесси, ведь так? Скрипящее колесо. Вечно всем недовольна, пока не сделает все по-своему. Вечно недовольна чужими планами.
Джесси ужаснулась, услышав что-то похожее на ненависть в голосе матери.
— Сэлли…
— Ладно, не обращай внимания, Том. Она хочет остаться здесь с тобой? Отлично. К тому же с ней не так уж приятно общаться; все, что она делает, так это затевает ссоры с сестрой и жалуется на то, что делает Вилл. По-другому это называется «ябедничает».
— Сэлли, вряд ли Джесси когда-либо жаловалась, и она очень хорошо относится…
— О, ты не знаешь ее! — выкрикнула Сэлли Махо, и злоба, прозвучавшая в ее голосе, заставила Джесси содрогнуться. — Клянусь Господом, иногда ты ведешь себя так, будто она твоя девушка, а не твоя дочь!
На этот раз длинная пауза принадлежала ее отцу, а когда он снова заговорил, то голос его был мягким и холодным.
— Это скверная, из рук вон плохая вещь, которую только можно сказать, — наконец, произнес он.
Джесси сидела на террасе, смотрела на звезду, и чувство страха и уныния проникало в нее все глубже и глубже, превращаясь в ужас. Внезапно ей захотелось снова поднять руку вверх и попросить звезду — в этот раз желая вернуть все назад, начиная с того момента, когда она попросила папу, чтобы он помог ей остаться с ним завтра.
Затем раздался звук отодвигаемого мамой кресла.
— Я приношу извинения, — сказала Сэлли, и, хотя ее голос звучал все еще сердито, Джесси уловила в нем страх. — Оставайся с ней завтра, если это то, чего ты хочешь! Хорошо! Отлично! Для нее это будет счастьем!
Застучали ее каблучки, пока она быстро выходила из комнаты, затем щелкнула
Сидя на террасе, Джесси почувствовала, как горячие слезы наворачиваются ей на глаза — слезы стыда, боли и облегчения, что спор закончился раньше, чем все могло стать еще хуже… разве они с Мэдди не замечали, что споры их родителей становились все громче и горячее в последнее время? Что охлаждение между ними после этого немного ослабевало? Но ведь вряд ли возможно, что они…
— Нет, — прервала Себя Джесси, прежде чем мысль смогла сформулироваться. — Нет, нет, это абсолютно невозможно, так что заткнись.
Возможно, перемена места приведет к перемене мыслей. Джесси встала, спустилась с террасы и направилась к озеру; там она сидела, бросая в воду камешки, пока отец полчаса спустя не вышел искать ее.
— Бургеры солнечного затмения вдвоем завтра, — сказал он и поцеловал ее в шею. Он побрился, и его подбородок был гладким, но все равно приятные мурашки пробежали по ее спине. — Все договорено и улажено.
— Она сильно злилась?
— Нет, — весело ответил отец. — Сказала, что не возражает, так как ты хорошо вела себя всю неделю и…
Она забыла о своих догадках, что он знает об акустических способностях гостиной больше, чем показывает это, и его великодушная ложь настолько тронула ее, что Джесси чуть не разрыдалась. Она повернулась к отцу, обхватила его за шею и стала покрывать его щеки и губы горячими поцелуями. Его первоначальной реакцией было удивление. Он отдернул руки, и на мгновение они задели маленькие, слегка выпуклые соски на ее груди. Джесси снова затрепетала, но на этот раз чувство было намного сильнее — настолько сильное, что было почти болезненным, почти шокирующим, — и вместе с ним пришло странное ощущение взрослого противоречия: мир, в котором можно заказать чернику с мясом или яйца в лимонаде — стоило только захотеть, и в котором некоторые люди действительно делали это. Затем его руки скользнули ей на спину и спасательно прижались к лопаткам, мягко прижимая ее к нему, и, даже если они оставались чуточку дольше там, где не следовало, вряд ли Джесси заметила это.
— Я люблю тебя, папа.
— Я тоже люблю тебя, Сорванец. В биллион раз сильнее.
16
День солнечного затмения выдался жарким и влажным, но относительно безоблачным. Предупреждения гидрометеоцентра о том, что густая облачность может затруднить наблюдение феномена, казались беспочвенными, по крайней мере в западной части штата.
Сэлли, Мэдди и Вилл уехали в десять часов, чтобы присоединиться в автобусе к остальным членам Общества Любителей Солнца Черного Озера (Сэлли сдержанно поцеловала Джесси в щеку перед отъездом, Джесси ответила ей тем же), оставляя Тома Махо с девочкой, которую его жена назвала «скрипящим колесом» вчера вечером.
Джесси сменила шорты и футболку на новое платье — то, которое было очень красивым (если, конечно, вас не шокируют ярко-красные и желтые полосы), но слишком тесным. Она воспользовалась духами Мэдди, которые назывались «Мой грех», немного маминым дезодорантом и помадой цвета перечной мяты. И, хотя она никогда раньше не вертелась перед зеркалом, прихорашиваясь (это было выражение ее матери: «Мэдди, хватит прихорашиваться, иди сюда»), она потратила достаточно много времени на то, чтобы заколоть волосы вверх, потому что однажды отец сделал комплимент именно такой ее прическе.