Игра для героев
Шрифт:
– Охотно, – согласился я. – Вот вам моя рука. Обещаю, что сделаю это не позже, чем через пятнадцать минут.
– И передайте Симоне, что я ее люблю.
Это прозвучало как требование, а не как просьба. Он круто повернулся и пошел вниз, к проволоке. Его парни уже почти заканчивали: Ланц обрубил последнюю секцию проволоки и откинул ее в сторону. Открылся двадцатифутовый проход к берегу шириной около ярда.
Что он собирается делать? Все молча спрашивали себя об этом; и когда он сделал то, что задумал, люди оцепенели в молчании – это было
Штейнер закурил сигарету, сделал пару глубоких затяжек, отбросил окурок и двинулся сквозь проволоку к берегу так спокойно, словно прогуливался по парку в воскресный день. Послышался невольный вздох ужаса и многоязычный ропот смятения, а потом, словно по общему согласию, снова наступила полная тишина.
Он прошел к воде прямо, как по ниточке. Эзра вцепился мне в руку и простонал:
– Это невероятно, Оуэн! Это чудо...
– Нет, просто везение, – ответил я.
Меня тоже прошиб озноб и по коже пошли мурашки, но я знал, что Штейнеру повезет – он уцелеет. Мы все уцелеем – пока, ибо игра еще не закончена, крупные ставки впереди.
Не слышно было ни звука: мы смотрели в спину Штейнеру, идущему к воде. Он добрался до летчика и опустился рядом с ним на колени. Сзади меня послышался глухой стон. Я обернулся и увидел, что взмокший Хаген крестится.
– Держись, парень, не скули, – сказал ему Грант. – Он должен непременно вернуться.
Штейнер тем временем одним махом взвалил летчика на плечи и повернулся к нам. На таком расстоянии мне не видно было выражения его лица, но казалось, будто оно мне знакомо. Я бросил взгляд на усмехавшегося Радля, подковылял поближе к проволоке и захлопал в ладоши.
– Давай, Манфред! – крикнул я по-английски. – Тебе полагается королевская награда.
Он двинулся обратно. Шел медленно, с тяжестью на плечах, ступни глубоко тонули в мягком песке. Толпа за моей спиной хлынула вперед; солдаты, рабочие «Тодта», рейнджеры и бранденбуржцы – все смешались в одну кучу. Тишина сменилась сдавленным гомоном.
Мне послышался шум машины, но я не отрывал глаз от Штейнера. В толпе произошло движение, и я услыхал голос Падди Райли:
– Матерь Божья!
Рядом возникла Симона. Вцепившись мне в руку, мертвенно-бледная, она сказала:
– Кто-то с батареи позвонил в госпиталь. Мы приехали на санитарной машине.
– Дайте пройти, черт возьми! – крикнул Райли на своем скверном немецком, и толпа расступилась, пропуская двух санитаров с носилками.
Штейнер был уже в двадцати ярдах; вдруг он замер, подняв правую ногу, лицо его застыло. Мы увидели, что он наступил на мину. В толпе кто-то испуганно вскрикнул, люди в страхе начали пятиться, а некоторые бросились на землю в ожидании взрыва.
Взрыва не последовало. Штейнер продолжал стоять, стараясь сохранять равновесие, и лицо его выражало лишь напряженную сосредоточенность. Я оттолкнул Симону и пошел сквозь колючую проволоку, гремя цепью, как сказочное привидение.
Когда я подошел уже достаточно близко, он сказал с улыбкой:
– Что ж так долго?
Я
– Бесчувственная скотина, – проговорил он.
Я мотнул головой и огрызнулся:
– Не совсем. Я еще хочу пожить, хоть и готов подохнуть, если надо. Но не здесь и не сейчас. Что-то будет, а что – Бог знает.
Редкие крупные капли дождя застучали по песку. Я поднялся и пошел по проходу под рев толпы, слышный, наверное, даже в Шарлоттстауне. Люди расступились, и Штейнер передал летчика в руки санитаров. Летчик, парень лет девятнадцати – двадцати, был в беспамятстве: из простреленной в нескольких местах ноги текла кровь.
Райли сам пошел впереди носилок сквозь толпу, безжалостно расталкивая всех, кто оказывался на пути. Симона коснулась ладонью руки Штейнера, едва сдерживая слезы.
– Знаю, – мягко сказал он ей, – но не сейчас. Ты нужна доктору Райли. Если сможешь, скажи потом, как этот бедолага будет себя чувствовать.
Она ушла, затерявшись в толпе, которая плотным кольцом окружила Штейнера. Про меня забыли, чего и следовало ожидать, – героем дня был он. Эсэсовцы разогнали людей, и Штейнер направился прямо к Радлю, стоявшему около «мерседеса».
– Кем он оказался? – спросил Радль.
– Один из наших, господин полковник, летчик морской разведывательной авиации.
– Поздравляю. Естественно, я подам соответствующее представление. – Он улыбнулся. – Кто знает, может, еще одна медаль, а?
Снова, хотя мне не видно было лица Штейнера, я ощутил, что еще немного – и он набросится на Радля. Ему все же удалось сдержаться. Радль кивнул водителю, сел в «мерседес» и уехал.
Я вдруг почувствовал, что устал. Повернувшись, я увидел стоящего рядом Фитцджеральда. В его взгляде застыло озадаченное выражение. Бедняга! Он меня так и не раскусил.
– Не понимаю вас, – проговорил он. – Хотите – верьте, хотите – нет. Совершенно вас не понимаю.
– Взаимно, – заметил я и заковылял прочь под усиливающимся дождем.
Толпа начала рассасываться. Рабочие «Тодта» в сопровождении солдат пошли на работу. И все же что-то изменилось. Послышался гул разговоров, люди стали перебегать от одной группы к другой, солдаты и рабочие сгрудились вместе. Потом послышался смех, разрозненные возгласы ликования; появился Эзра, он бежал ко мне сквозь толпу.
Когда он приблизился, словно утратив дар речи, я схватил его за руку и крепко тряхнул:
– Что такое, Эзра? В чем дело?
– Дело? – Он запрокинул голову и рассмеялся так, что воздух вокруг нас сотрясся. – Радио Би-би-си передало специальное сообщение, Оуэн. Русские ворвались в Берлин! Гитлер – мертв!
За его спиной я увидел Штейнера, который издали смотрел на меня. А люди пели, плакали, смеялись, обнимались...
Эзра стиснул мои руки.
– Это – правда, Оуэн! Проклятой войне пришел конец, неужели не понимаешь?