Игра для героев
Шрифт:
– Куда направляемся? – спросил я Штейнера.
– Вылезай, я проведу.
Вид с края утеса открывался такой, что дух захватывало. Вода искрилась под солнцем, а по ту сторону колючей проволоки белый песок плавно уходил в море, какого не увидишь и с хваленого Лазурного берега.
В море я увидел купающуюся Симону – или мне показалось, что это она. Я повернулся и показал на предупредительный щит.
– А как же с этим?
Штейнер с улыбкой ответил:
– Офицеру-саперу, отвечавшему за установку мин в сороковом году, этот пляж понравился до
Я не мог удержаться от смеха. Штейнер не понял моего веселья, пришлось объясняться. Он снова улыбнулся и сказал:
– Вот это-то и возрождает во мне веру в человеческую натуру. Ну что, спустимся?
Я неуклюже опустил ноги на землю, а он, обойдя машину с другой стороны, вынул ключ, присел и отомкнул мои кандалы.
– Лучше нести их с собой, – на ходу сказал он.
Спрашивать о пароле не было смысла. Мне кажется, он бы посчитал такой вопрос за оскорбление. Этим он мне и нравился; позже мне стало многое в нем нравиться.
За минувшие годы тропа сильно разрушилась, стала хуже, чем тогда, когда для удобства туристов ее оборудовали в опасных местах ступеньками. Бетон ступеней раскрошился, а целые участки вообще исчезли под обломками и песком, так что нужно было двигаться очень осторожно.
Высоко в небе кричали чайки, взлетая целыми стаями с гнезд и падая на выступы утеса, а внизу кипели и пенились, как белый дым, волны прибоя. На полпути вниз я остановился, чтобы посмотреть на Симону. На ней был черный купальный костюм; длинные волосы скрывала резиновая купальная шапочка; в пене прибоя она казалась какой-то сказочной морской полудевой.
– Она совсем как девочка, правда? – сказал, останавливаясь сзади меня, Штейнер.
Я обернулся и прямо спросил его:
– Ты любишь ее, да?
– Конечно. Как же иначе?
– А она?
– По-моему, в ее душе сильны старые привязанности, – сказал он с улыбкой. – Но вы можете счесть меня необъективным.
– Это мягко сказано, – заметил я и пошел дальше вниз по тропинке.
Я был сильно удручен его самонадеянностью, если не сказать больше. Но мне нравился этот человек, и это осложняло мое положение. А как же Симона? Чего она по-настоящему хочет больше всего на свете?
С высоты пяти футов я спрыгнул в мягкий песок и пошел по пляжу, глядя, как она вновь появилась на гребне накатившей волны – голова опущена в воду, руки выброшены вперед. На мгновение она исчезла в пенистой круговерти, которая, откатившись, оставила ее на отмели.
Поднявшись, она пустилась бежать от настигавшей волны, смеясь и на бегу стаскивая с головы купальную шапочку. Освободившиеся темные волосы тотчас же упали пышной занавесью, прикрыв с боков ее лицо.
Увидев меня, она на мгновение остановилась, потом улыбнулась и, выходя из воды, протянула руку:
– Оуэн! Как
Радость ее казалась неподдельной, но, когда я подался вперед, чтобы поцеловать ее в лоб, то сразу ощутил заметную натянутость.
Ее полотенце лежало на каменном выступе в нескольких шагах от нас вместе со старым пляжным халатом. Она накинула халат и, обтирая полотенцем ноги, сказала:
– Значит, Манфреду удалось то, что он задумал?
– Он, несомненно, пользуется влиянием, – ответил я.
– В общем, да, – подтвердила она, – но на этот раз я была не очень уверена. Думала, Радль заупрямится.
– Насколько мне известно, он не знает главного.
Я повернулся, ища глазами Штейнера, и, видя, что его нет, спросил:
– А где же он?
– Пошел взять свои принадлежности для живописи – они спрятаны в одной из пещер. Мольберт он держит здесь всегда.
– Значит, он много пишет?
– Да, – кивнула она. – Он этим очень увлечен.
– Не только этим.
Услышав мои слова, она как-то сразу погрустнела и сделалась виноватой. Стало от души жаль ее, и я достал свою верную подружку – непромокаемую жестянку с сигаретами. Курил я много, но все же три сигаретки уцелели.
– Не обращай на меня внимания, война есть война. Возьми сигарету.
И я протянул ей свою жестянку. Заглянув в нее, она отказалась:
– Давай лучше одну на двоих.
От этого предложения стало теплее на душе. Из-за груды валунов, лежавших у подножия утеса, вышел Штейнер с мольбертом и деревянным ящичком в руках. Я смотрел, как он устанавливает мольберт, и мне болезненно остро вспомнилась Мэри Бартон и пляж у мыса Лизард. Милая Мэри. Интересно, что она сейчас делает? Плачет, наверное, по бедному Оуэну Моргану, ибо Генри, я уверен, уже успел сообщить ей печальное известие.
Симона взяла сигарету, затянулась и, возвращая ее, спросила грустно:
– Тяжко, Оуэн?
– На дорожных работах? – переспросил я. – Да нет. Охрана не лютует. За нами приглядывает фельдфебель по фамилии Браун. Он чередуется с фельдфебелем Шмидтом. Оба они закадычные друзья Эзры.
Она, улыбнувшись, сказала:
– Да, знаю, они здесь уже четыре года.
Наш разговор прервался молчанием. Я лежал на спине и, глядя в безоблачное небо, курил. Некоторое время спустя она нетерпеливо сказала:
– Все должно закончиться хорошо, Оуэн, ты понимаешь это?
– Правда?
– Ну конечно, – сказала она с жаром. – Манфред говорит, что Радль – буквоед. Он поступает по уставу. Если в уставе ничего не сказано – ничего не делает...
– Ну что ж, уже легче.
Наверное, мои слова звучали скептически; она улеглась рядом со мной на песок и стала настойчиво уверять:
– Но это же правда! Выполнять приказы верховного командования может только официально назначенный глава сектора обороны, а Радль – временно исполняющий обязанности. Война может закончиться в любой день, об этом твердит Би-би-си. Русские уже на подступах к Берлину. Ольбрихт никогда здесь не появится.