Иерусалимский ковчег

Арсаньев Александр

— Каждому уготована своя судьба, — философски заметил я.

— Береженого Бог бережет, говорила Катюша, — и Мирины глаза снова заблестели от слез. — Не торопись на зов сирены! — предостерегала она.

— Конечно, хорошая моя, — поспешил я ее успокоить. Но сам-то я только и ждал зова Полянской, чтобы за нею устремиться в Елагино.

По тому, как Мира взглянула на меня, я понял, что она мне не поверила, но разубеждать ее я не стал, потому как понимал, что бесполезно спорить с гадалкой.

Я зашел к себе в кабинет, захватил

свой дневник, чернильницу и стакан с остро заточенными перьями, а затем поднялся по лестнице в спальню. Камердинер зажег свечи и оставил меня наедине с собой. Стоило мне только обмакнуть перо в чернильницу, как слова стали сами проситься на бумагу. Я так долго не брался за перо, что невольно соскучился по этому занятию. Мне было в чем исповедаться, потому я провел за этим делом довольно много времени и закончил почти что на рассвете, с первыми лучами утреннего солнца. Воск от свечи закапал мою тетрадь, но я не обратил на это внимания и с легким сердцем отправился в постель.

Проспал я около четырех часов, однако чувствовал себя отдохнувшим. Во мне фонтаном била энергия, которую мне удавалось сдерживать с огромным трудом.

Я ликовал, что графиня Полянская назначила мне встречу в кофейне, и ждал очень многого от этого рандеву. Пророчест— ва Миры забылись, неприятные впечатления от разговора с ней сгладились, и я почти позабыл и про странный сон и про Сире— ну со скипетром.

Я помнил только чудесные глаза Лидии Львовны, ее благородные черты, тонкий ум и прекрасный голос. Соперничество с ней еще сильнее подогревало мой интерес. Ее загадочный образ маячил в моем сознании. Лунев непременно сказал бы мне, что меня пленила любовная лихорадка. Сей род недуга мой друг когда-то основательно изучил, но лекарства целебного так и не придумал.

Я спустился в столовую в радужном расположении духа. Смущали меня лишь зеркала, занавешенные в знак траура. За огромным столом сидела одна лишь Мира и выглядела она еще хуже, чем вчера.

— Как вам спалось? — отрешенно спросила она меня. — Я вижу, Яков Андреевич, что вы не прислушались к моему совету, — добавила Мира безнадежно. — Да свершится воля богов! — вздохнула индианка.

— Мира, ты преувеличиваешь, — ответил я уже раздраженно. — А где Кинрю? — я оглянулся по сторонам. — Снова играет в свою вай ки?

— Нет, — возразила Мира. — Он занят похоронами, — объяснила она. — Завтра похороны Катюши, — сказала индианка чеканным голосом. — Яков Андреевич, вы не забыли?

— Извини, — слова моей Миры меня смутили. — Но мое расследование продвигается к своей кульминационной точке, и я иногда забываю о самых важных вещах.

Мира взглянула на меня укоризненно, поджала губы, помедлила немного, а потом проговорила:

— Конечно!

Из-за стола я вышел уже расстроенным но тем не менее отправил лакея в цветочную лавку на Невском, где торговали цветами из зимнего сада. Как никак, а на дворе-то ноябрь.

— Только алые розы, — напутствовал

я его.

— А как же, барин?! Неужто ж мы не понимаем? — ответил слуга, принимая от меня деньги.

Как только лакей ушел, в прихожей возникла Мира.

— Цветы для сирены? — осведомилась она.

Я закусил губу и ничего не сказал.

— Не говорите потом, что я не предупреждала вас, Яков Андреевич! — сухо проговорила она, развернулась и хлопнула дверью.

«Вот и имей дело с женщинами!» — развел я руками.

Я вспомнил вопрос своего поручителя, когда меня принимали в Орден.

— Назовите свою самую сильную страсть, что служила преградой вам на пути добродетели?

И тогда я, смутившись, ответил:

— Женщины.

Но сегодня я не мог вспоминать свой ответ без невольной улыбки.

Как же я был тогда по-детски наивен!

И снова я мысленно увидел в своем сознании зеленоватые, томные глаза графини. Они манили меня, звали на верную погибель.

«И впрямь сирена», — подумал я. Но я должен был выполнить свой долг перед братством.

Я пожал плечами и оправил манжеты.

Почему бы не совместить приятное с полезным?! То, что она любит Елагина, ничуть не удручало меня. В конце-концов, это мне не помешает исполнить задуманное!

Спустя около часа вернулся посыльный.

— Да я все ждал, пока цветы из оранжереи привезут, — оправдывался он, сжимая в руках охапку огненно-красных роз.

Я велел обрезать им кончики и поставить в высокие этрусские вазы. Мира в этом участия на принимала, пришлось бедной Сашеньке обходиться самостоятельно.

Розы, расставленные по всему дому, наполнили своим благоуханием гостиную и прихожую. Составлением букета я занялся собственноручно. Алые розы должны были говорить графине Лидии о моей любви. Я и сам не знал, что чувствовал на самом деле в этот момент.

Я взял из вазы одну из роз, которая казалась мне наиболее прекрасной, и укололся ее шипом. На пальце выступила маленькая капелька крови. Эта роза напоминала мне ту, что алела в центре креста, там, где кровоточило сердце Спасителя. Именно такой крест был изображен на эмблеме нашего ордена вместе со скипетром.

— Красота-то какая! — воскликнула Саша и всхлипнула. — Жаль, что Катюша не увидит, — а потом утерла глаза платком.

— Жаль, — согласился я и тем не менее вновь взялся за составление букета.

Букет и в самом деле получился прекрасным: бутон к бутону, цветок к цветку. Я перевязал его парижскими лентами и вложил в цветы свою визитную карточку, на обратной стороне которой набросал небольшое стихотворение. Такие стихи обычно записывались в альбомы прекрасным дамам и чаще всего их называли альбомными. Я и сам был когда-то мастером такого рода виршей. А эти строки мне пришли в голову еще ночью:

Прими меня, мой юный друг!

Твое чело, твой лик прекрасен, ведь ты — царица средь подруг, и будто месяц взор твой ясен!