Иероглиф «Измена»
Шрифт:
Служанки освободили Фэйянь от ее собственных одежд, натерли тело маслом персика (как известно, аромат персика обостряет нежные чувства) и принялись за одевание. Поверх двух сорочек — из батиста и поплина — надевалось длинное многослойное платье с длинным шлейфом и столь же длинными, струящимися по полу рукавами. Поверх платья, сиявшего всеми оттенками голубого и лазурного, была надета безрукавка из золотой парчи, по подолу которой трепетала бахрома из тонких золотых же нитей. Волосы принцессы, умащенные лучшими благовониями, собрали в затейливую высокую прическу и прикрепили к ним переливающийся алмазами венец, напоминающий букет цветов. От венца
Не успела церемония облачения закончиться, как оказалось, что императрица Чхунхян прислала за принцессой паланкин — ехать в пиршественную залу. За паланкином, кстати, следовали драконихи из свиты Фэйянь — им также положено было находиться на пиру. Императрица Чхунхян и все приглашенные на пир высокие гости стоя приветствовали принцессу Фэйянь и ее свиту, когда та входила в залу. Драконихи разместились за особым столом, Фэйянь же императрица усадила рядом с собой, сказав с улыбкой:
— Вы прекрасны, принцесса, а в нашем наряде прекраснее во сто крат.
— Благодарю вас, — склонила голову Фэйянь. И пир начался.
Все на этом пиру было великолепно: и яства, и вина, и посуда, и вазы с цветами, украшавшие столы…
Гостей развлекали певицы и музыкантши, танцовщицы, гибкие акробатки… Фэйянь казалось, что она попала в райский сад — до того все вокруг было ароматно, ярко, прекрасно и обольстительно! Ведь на Лунтане, сколь бы ни был дивен этот остров драконов, Фэйянь жила тихой, почти затворнической жизнью, не нарушаемой никакими увеселениями и развлечениями. Возможно, Баосюй и устроил бы пиршество-другое для любимой супруги, но Фэйянь старалась не поддаваться суетности, все свое время отдавая чтению свитков земной мудрости и женским рукоделиям.
— Как вы находите этот скромный пир, устроенный в вашу честь, принцесса? — меж тем обратилась к Фэйянь почтенная Ют-Карахон-Отэ.
— Это прекрасно, — сказала принцесса. — И Жемчужный Завет — прекрасная страна, но мне все это, право же, в новинку, потому что я не привыкла к такой яркости и роскоши.
— О, — улыбнулась Ют-Карахон-Отэ. — И поэтому в уголках ваших прекрасных глаз затаилась печаль?
— Печаль? — удивилась принцесса. — Нет, я не печальна. Впрочем… Когда я отдыхала, незадолго до пира, мне приснился дурной сон. Возможно, он и оставил след в моих глазах. Но думаю, что ваше вино и прекрасные песни прогонят думы о печальном. Я стараюсь не придавать значения снам.
И тут Фэйянь поразилась тому, как изменилось выражение лица императрицы Чхунхян.
— О, напрасно! — сказала она. — Мы в Жемчужном Завете издревле придаем большое значение снам. Сны — тайники души, толкователи прошлого, предвестники будущего. Как можно не придавать им значения?! Нет, нет, принцесса, прошу вас: сразу же после пира мы вызовем нашего лучшего толкователя снов. Вы расскажете ему свой сон, он истолкует его… Ведь это так важно! Быть может, ваш сон предвещает самые удивительные изменения в вашей судьбе!
— Боюсь, что я почти забыла его, — попыталась отговориться Фэйянь, но императрица была, похоже, настроена серьезно.
— Вы вспомните ваш сон, принцесса, — сказала она. — Наши снотолкователи знают свойства некоторых трав и плодов. Они готовят особые настои, отведав их, человек вновь возвращается в пережитый им сон.
— О, не хотела бы я снова все это пережить! — прошептала принцесса, удивляясь
Цзюань 7
ИГРА В МАЦЭЗЯН
Прошло, однако, не менее девяти дней, прежде чем императрица Чхунхян снова заговорила с принцессой Фэйянь о ее странном сне. Все эти девять дней в перламутровых и золотых дворцовых залах продолжались нескончаемые пиры и празднества; сотни сановников Жемчужного Завета приносили Фэйянь свое почтение и богатые дары. Вместе с императрицей Фэйянь то отправлялась на охоту в горы, то в плавание по главной реке Завета на огромном императорском корабле, то в паломничество по самым сокровенным и святым местам… Словом, Ют-Карахон-Отэ не давала своей гостье ни минуты поскучать и повспоминать родной Лунтан и мужа. Фэйянь, кстати, несколько раз хотела спросить императрицу Чхунхян, отчего та пригласила ее погостить без Баосюя, но каждый раз ее что-то останавливало, словно невидимая рука клала печать на уста принцессы.
Наконец наступил благословенный праздник ханоми — праздник любования распускающимися цветами вишен и слив. Императрица и принцесса, сопровождаемые огромной свитой, встречали этот праздник в священном Жемчужном Саду, куда недоступен был вход простым смертным. За вишнями и сливами в этом Саду ухаживали женщины-монахини, вступившие на путь монашества девственницами.
Цветение сотен и сотен деревьев вишен и слив невозможно описать никакими словами. Это словно сладкая греза наяву, словно пленительная музыка, исполняемая святыми небожителями, словно лестница в рай… И если до праздника ханоми Фэйянь относилась к Ют-Карахон-Отэ несколько настороженно, то теперь ее душа раскрылась всем и каждому. Фэйянь пленилась красотой и совершенством, той красотой и тем совершенством, за которые можно отдать собственную душу.
Праздник ханоми длился ровно пять дней — именно столько времени цветут вишни и сливы, а затем их пурпурные, розовые и белые лепестки начинают ароматным снегом осыпать землю. Эти пять дней императрица Чхунхян и принцесса Фэйянь провели в благословенной обители, выстроенной при Жемчужном Саде. В обители не допускались никакие шумные пиры и развлечения, и потому Фэйянь здесь впервые подумала, что приехала в Жемчужный Завет не зря. Кроме того, императрица узнала, что Фэйянь в совершенстве владеет каллиграфией, а потому просила молодую женщину написать то одно, то другое изречение какого-либо мудреца изысканным полетом кисти, и принцесса не отказывала в этом государыне, которую стала уважать за острый ум и живость характера.