Идеальный шторм
Шрифт:
Что бы ни случилось, известно одно. Около полуночи 28 октября — когда шторм у Сейбл достиг апогея — на борту Андреа Гейл происходит нечто катастрофическое.
ТОЧКА НУЛЕВОГО МОМЕНТА
И вот конь бледный, и на нём всадник,
имя которому смерть; и ад следовал за ним.
В 1950-1960-х годах правительство США решило провести серию ядерных испытаний в Тихом океане. Рассчитывали, что глубина погасит ударную волну и сведёт к минимуму экологический ущерб,
Обеспокоившись, ВМС провели серию опытов в волновых бассейнах, выясняя предельные нагрузки для флота. (Три эсминца уже погибли в тайфуне 1944 года. Перед гибелью корабли сообщили о крене в 140 градусов. Вода хлынула через дымовые трубы, и они затонули.) Модели эсминцев и авианосцев подвергли разным волнам и обнаружили: одиночная неразбивающаяся волна — сколь угодно высокая — неспособна потопить судно. Но одиночная разбивающаяся волна опрокинет судно килем кверху, если превысит его длину. Обычно судно взбирается на волну под 45 градусов, не достигает гребня и скользит вниз. Корма погружается в подошву волны, а гребень подхватывает нос и переворачивает. Это называется «сальто-мортале»; Эрни Хэзард пережил его на банке Джорджес. Это одно из немногих движений, мгновенно обрывающих связь с берегом.
Другое — серия волн, попросту топящих судно («затопление», как говорят моряки). Словарь определяет это как «обрушение, погружение, полный провал, коллапс». На стальном судне выбивает иллюминаторы, сорваны люки, начинается затопление. Экипаж не может эвакуироваться под напором воды, хлещущей в рубку — как если шагнуть под струю брандспойта. В этом смысле сальто-мортале лучше затопления: перевёрнутое судно удерживает воздух в трюме и может держаться на плаву час и более. Экипаж успеет выбраться через двери и взобраться на спасательный плот. Плоты сконструированы так, чтобы автоматически надуться и отцепиться при погружении. Теоретически EPIRB (аварийный радиобуй) также всплывает и подаёт сигнал на берег. Остаётся лишь выжить.
К позднему вечеру 28 октября состояние моря запросто может либо перевернуть Андреа Гейл, либо потопить её. А при потере мощности — из-за забитого фильтра или винта — её может развернуть и опрокинуть. Правило опрокидывания аналогично сальто-мортале: волна должна быть выше ширины судна. Ширина Андреа Гейл — двадцать футов. Но даже если судно минует критическую волну, ухудшающееся состояние моря оставляет Билли всё меньше пространства для манёвра. При скорости, достаточной для управления, судно разобьёт в щепки; при сбавлении хода он потеряет управление рулём. Это итог двух суток сужающихся возможностей; теперь выбор лишь между движением против волны или по волне, а исход — между гибелью и спасением. Промежуточного варианта почти нет.
Если условия не улучшатся, максимум, на что может реально надеяться Билли — дожить до рассвета. Тогда хотя бы будет шанс на спасение — сейчас это немыслимо. «В жестокие шторма столько воды в воздухе и столько воздуха в воде, что невозможно понять, где кончается атмосфера и начинается море, — пишет Ван Дорн. — Буквально невозможно отличить верх от низа». Вертолётчик не смог бы снять шестерых с палубы в таких условиях. Так что ближайшие восемь часов экипаж Андреа Гейл должен поддерживать работу помп и двигателя, надеясь лишь избежать встречи с волнами-убийцами. Семидесятифутовые волны бродят по морю как хмурые великаны, и Билли остаётся лишь идти им наперерез, пытаясь взобраться на гребень до обрушения. Если прожекторы погасли — и этого
«Семидесятифутовые волны? Я бы наложил в штаны в такой момент, — говорит Чарли Рид. — Я бы порядком струхнул. Это выше самой высокой точки Андреа Гейл. Я как-то возвращался с Ньюфаундлендской банки при тридцатипятифутовых волнах. Чертовски страшно — шесть дней вверх-вниз по отвесной стене. Полагаю, Билли развернуло лагом и опрокинуло. Сорвёшься с одной волны криво, следующая ударит под углом, развернёт судно — и пошёл крен. Если судно перевернётся — даже при задраенных люках — вода хлынет внутрь. Судно вверх килем, фанерная обшивка трещит — конец».
Когда Эрни Хэзард перевернулся на банке Джорджес в 1982-м, это был не резкий толчок, а медленный, мощный кувырок, положивший судно на спину. Хэзард помнит, как одна волна развернула их, а другая подняла килем кверху. Это было не как опрокидывание машины на скорости, а скорее как переворот дома. Хэзарду тогда было тридцать три; тремя годами раньше он откликнулся на газетное объявление и устроился на Фэр Уинд — лобстерный бот из Ньюпорта (Род-Айленд). Шторм настиг их в последнем рейсе года, в конце ноября. Экипаж — близкие друзья; они отметили конец сезона в стейк-хаусе и вышли на банку Джорджес поздним утром. Ветер был слабым, прогноз сулил ещё несколько дней хорошей погоды. К рассвету дуло уже сто узлов:
Мы вели судно умело. Направляешь нос на волну и держишься, пока не стихнет — стой, принимай удары. Балансируешь судном, затопляешь танки, стараешься сберечь снасти на палубе. Стоял привычный вой ветра в такелаже, и было много пены — жёлтой, водяной пыли. На волнах теряли ход — они были скорее пеной, чем водой, винт просто не зацеплялся.
Всё случилось мгновенно. Мы были у края континентального шельфа, волны становились огромными, начали разбиваться. Гребни рушились. Помню, смотрю из рулевой рубки — и накрывает чудовищная волна, бьёт в нос, отбрасывая нас назад. Нас не удержало, корма наверняка зарылась, и нас развернуло. Теперь мы шли строго по волне. Не прошли и одной волны, как нос уткнулся в подошву, и судно перевернулось. Помню, как волна обрушилась, ощущение переворота — и вот мы уже вверх килем. Плаваем внутри судна.
Я всплыл в крохотном воздушном кармане, не понимая, где верх, а где низ, стою ли на стене или нет. Нырнул в рулевую рубку и увидел свет — то ли иллюминатор, то ли окно — но когда поднялся в колёсную, воздуха уже не было. Совсем. Подумал: «Всё. Глотнёшь воды — и конец». Мысли были спокойны. Я стоял на развилке, и предстояло дело — плыть или умирать. Страха не было, о семье не думал. Это было больше похоже на работу. Люди думают, будто всегда надо бороться за жизнь. Нет. Можно просто сдаться.
Остров беспокойно рыщет вдоль Новой Шотландской банки, теряя песок с одного конца и намывая его на другом, бесконечно, на протяжении столетий. С 1873 года он растворился под фундаментами шести маяков. На острове живут табуны диких лошадей — потомки выносливых горных тяжеловозов из Бретани, оставленных здесь французами. Лишь колючий колосняк удерживает дюны на месте, а во внутренних болотах растут клюква, черника и шиповник. Гольфстрим и холодное Лабрадорское течение сталкиваются у Сейбла, часто окутывая остров туманом. Поговаривают, что в его мелях утонуло пять тысяч человек, за что он получил прозвище «Кладбище Атлантики», и по меньшей мере столько же было спасено береговыми спасательными командами, работающими здесь с 1801 года. «Пережили терпимую зиму и никаких крушений, кроме корпуса шхуны «Юнона» из Плимута», — записал в 1820 году один смотритель острова. «Она выбросилась на берег без мачт, парусов или такелажа любого рода, и никого на борту, кроме одного мертвеца в трюме».